Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Иван Ильин. Сведение некоторых счетов

27.04.2013

Иван Ильин. Сведение некоторых счетов

17. ЛЮБОПЫТСТВО

Прекрасная вещь — обходиться без утешения, не нуж­даться в нем, не ждать его! Так человек становится побе­дителем, ему покоряется судьба.

Но любопытный на это не способен. Каждый миг его надо чем-то новым утешить, чем-то новым обнадежить. Напряженно всматривается и вслушивается он в мир: не промелькнет ли там что-нибудь новое. Что? — Неважно! Что-нибудь неизвестное, неиспытанное, неслыханное. Ина­че — иначе грозит скука...

Любопытство ненасытно. Любопытный — обжора; его призвание — волчий аппетит. Подобно пылесосу, следует он за добычей и проглатывает новую пыль маленьких и больших событий. Да, разумеется, только пыль, которую он где-то накопил и с которой не знает что делать; позже искусная рука извлечет из него эту пыль — пыль разроз­ненных известий. Любопытный всегда восприимчив, но поверхностно: потому что он не вглядывается, он только смотрит; он хочет брать, «воспринимать», пусть даже взятое вовсе не правда. Лишь изредка он это как-то использует; потому что он не созидатель. Он курит новиз­ну, как сигареты — одну за другой; и дым улетает в воз­дух. Но сам он — действительно ли существует? Пред­ставляет ли он действительную реальность? Может быть, он только сказочная шляпа с дырой, которая, наполняясь золотом до краев, всегда оставалась пустой? Или, может быть, он подобен шлангу водяного насоса?

Для любопытного важен не факт, не правда, не проб­лема; а лишь порог неизвестного: он вновь и вновь пре­ступает его; это его радость, его утешение, его новая сигапета. Ради чего же переступать? Этого он не знает. Тогда его «волчий аппетит» ограничивается вкусом и запахом. Он останавливается на предвкушении. Он хочет лишь прелести новизны; лишь приправы, а не сущности пищи. Может быть, он хочет «приподнять завесу Изиды15»? Нет; это было бы для него слишком, это могло бы его сразить, обязать, наложить на него ответственность. Тогда ему пришлось бы созерцать; а это ему не подходит: ему не дано больше, чем смотреть. Ведь тогда ему, возможно, пришлось бы еще и действовать; а это ему также не под­ходит: он может только порхать. Он — безответственный потребитель, который, утоляя жажду, хлебает утешение жизни из чащи собственной пустоты...

Итак, нам не надо его утешать. Пусть он утешится сам. А что же другие, на коих он часто производит столь безутешное впечатление?

Он благоразумен и умен для того, чтобы принимать людей такими, какие они есть. Но никто из них не может превзойти самого себя; ни один воробей не пролетит над горой, ни один червь не переползет через облако. А ведь каждый фотограф тоже оказывает добрые услуги. Любой исследователь может найти хорошее применение чужому любопытству. Есть даже профессионалы, занимающиеся сбором новостей.

Однако любопытство, как таковое, следует правильно оценивать. Тому, кто воспринимает жизнь всерьез, чужое любопытство обременительно, а собственное — несносно: он скоро с ним справится. Кто хочет глубины, тот должен учиться видеть, тот не может гнаться за «новым», тот должен полюбить «старое». Потому что Великое и Су­щественное, Святое и Божественное — это древнее и веч­ное, но всегда новое и благодатное для видящего...

Любопытство — источник поверхностности, опошления жизни, безбожия. Подобно плохой тропе, оно незаметно ведет человека в пагубное болото.

 


18. НЕНАВИСТЬ

Существует так много мерзостей на свете, против ко­торых уместными и естественными кажутся моральное негодование, духовное отвращение, справедливый гнев! Преступления, подобные торговле девушками, измене Отечеству, злостной клевете или заведомо ложным доносам призывают к решительному осуждению, которое должно действовать наказующе и очищающе. Но ненависть...

Ненависть — это душевная болезнь, несчастье для самого ненавидящего и его окружения. Эта болезнь состоит в том, что сердце человека, то есть чувствитель­ный центр его личной жизни, упорствует в отрицании, высыхает и каменеет в нем. При этом все в личности перерождается — ее мысли, ее воображение, ее интересы, ее оценки, шутки, смех, речь и даже почерк; и, конечно, стремления, намерения, образ действий. Все подчинено душевному спазму отрицания. Все пропитано ненавистью и опирается на нее.

Человек счастлив лишь тогда, когда он отдается люб­ви и отдается самозабвенно. Ненависть же делает это счастье невозможным. Ненависть — отрицающая, разде­ляющая, презирающая; она отступает, она зложелательно оценивает врага; она не может и не хочет отдаваться. Она ведет себя жестко, холодно и неприступно; любовь кажется ей «мягкотелой» и «глупой». Забыться она не мо­жет, потому что является разновидностью вечного голода и вечной боли. Она подобна ране; и сама же бередит эту неизлечимую рану, как бы наслаждаясь собственной болью. Она — это судорога, которая сама себе нравится и потому не дает себе прекратиться. Этим затормажи­вается и парализуется эмоциональная жизнь ненавидя­щего. Застой царит в его душе; тяжелая, напряженная, насыщенная злобой атмосфера. И только тонкий душевный слух мог бы уловить сквозь этот плотный воздух в под­земной камере пыток тихий стон еще не задушенной любви.

Ненавистник болен своим ненавистным врагом, кто бы он ни был — соперник, социальный класс, другой народ или целый мир. Внутренне он не может отделить себя от своего врага; у него неутолимая потребность видеть его в черном свете, объяснять его действия в черном свете, желать ему зла; он фиксирует его «отвратительность»; в душе как бы «лелеет» его гибель: он унижает его, застав­ляет его страдать и наслаждается его воображаемой гибелью. Он мечтает о «наказании»; он взыскует отмще­ния; он упражняет свою душу в злобе и мерзостях. И все, что он замышляет, и все, что он желает своему врагу, заражает все уголки его собственной души, искажает и портит ее изначальную естественную доброту, парали­зует ее творческие силы. Ненавистник несет в себе самом свое проклятие и свою судьбу, служа разрушению и со­циальному разобщению. Необъективным и неясным стано­вится его духовный взор; и чем больше он предается ненависти, тем больше он склоняется к галлюцинации. Уже он теряет способность трезво и реально наблюдать, уже он ищет врагов везде; уже он преувеличивает все; уже в его взоре проскальзывает начинающаяся мания преследования...

То, что при этом «светится» из его очей, — это черные лучи ненависти; они проникают в другие души и будят в них злые инстинкты. То, что он проповедует, — это подо­зрительность, жажда мести и убийство. Там, где он «рабо­тает», рвутся всяческие естественные связи, там объеди­няются завистники, неполноценные, люди злой воли. Там, где он имеет «успех», все идет к разложению, там пахнет кровью.

Сегодня мир болен ненавистью. И если мы не найдем верного противоядия и со своей стороны будем лишь не­навидеть ненавистников, то сами увязнем в ненависти.

 

19. ПРОДАЖНОСТЬ

Когда я слышу или читаю о чужих странах, где про­цветает продажность и где чиновники предлагают себя на продажу, у меня иногда появляется желание написать этим господам следующее письмо:

«Господа, позволяющие себе продаваться! Знаете ли Вы, что Вы делаете и чем Вы торгуете? Думаете ли Вы когда-нибудь об этом? Вникали ли Вы когда-нибудь в суть этого?

Каждому из Вас доверена служба, где Вы должны поступать согласно законам и рабочему распорядку. Одна­ко кое-что, а возможно, и наиболее существенное предо­ставляется Вашему суждению, Вашей «чести и совести». Иначе и быть не может, поскольку государственная власть не в силах всего предусмотреть и превратить чи­новников в постоянно действующую машину. То есть каж­дый из Вас является тем, кто должен регулировать отдельные явления жизни. И тут Вы открываете свою лавочку.

Вы продаете то, что Вам не принадлежит. Что сказали бы Вы, если бы кто-то другой стал продавать Ваши вещи, как свои собственные? Разве не закричали бы Вы тут же «держи вора»? Дело Вашей службы далеко не Ваше лич­ное дело. То, что предоставлено Вам, называется «Госу­дарственными полномочиями для соблюдения обществен­ного блага», а не «частным правом, защищающим Ваши дражайшие личные интересы».

Однако Вы превращаете общественное благо в частный товар, нарушая тем самым доверие, которым удостоил Вас Ваш народ и Ваше начальство. Вы думаете, что после этого Вам все же удастся поддержать личную честь и до­стоинство? Вы думаете, что человек чести может обра­щаться с честью и совестью, как с ходовым товаром, и предлагать его на продажу? Или, возможно. Вы придер­живаетесь умного мнения: «не пойман — не вор»?

В течение многих поколений Ваш народ накапливал духовный капитал обоюдного доверия и уважения к госу­дарству и государственной службе. Это живой оплот правосознания, жизненная основа общей лояльности и за­конного правопорядка. И Вы расточаете это сокровище, чтобы лично обогатиться; теперь Вы разбазариваете этот духовный капитал и подрываете тем самым политическую – субстанцию своего народа. Недостойные сами, способ­ствуете исчезновению достоинства и из Вашей службы; бесчестные сами. Вы бесчестите свой народ и государство. Вы заботитесь о Вашей дорогой семье, как Вы говорите; и потому лишаете своих детей, а также весь народ благо­роднейшего единения, необходимого каждому народу в его истории: единения верности и доверия. Или, возможно, Вы думаете, что личное состояние может при вероломных обстоятельствах сохраняться и обеспечивать безопас­ность? Или Вы бабочки-однодневки по призванию? Созда­ния, не имеющие никакого представления о том, что есть Отечество, что есть честно и что есть социально».

Такое письмо, вероятно, все мы однажды намеревались отправить этим чужим господам, прилагая при этом боль­шие усилия, чтобы написать им «Вы» и «Ваши» с большой буквы.

Но письмо это, разумеется, осталось ненаписанным.

 

20. КАРЬЕРИСТ

Речь идет не о «к чему-то стремящемся» человеке, поскольку вся жизнь состоит из «стремлений»; и кто ни­чего не желает и ни к чему не стремится, тот не относится к живущим, возможно, он еще «не пробудился» к жизни, возможно, он «уже отжил свое», кто знает? Поэтому хо­рошо, если люди стремятся к чему-то.

И исследовательского диагноза требует не «целе­устремленный» человек, ведь целеустремленный работо­способен и верен долгу, он служит со рвением, ищет луч­шее, работает с радостью и гордится своей хорошей рабо­той. Поэтому хорошо, если человек «целеустремлен».

Однако надо иногда изучать и «карьериста»; и осо­бенно — его методы.

Есть черта, которая разделяет «карьериста» от «не­карьериста». Эту черту нельзя ни ровно провести, ни фор­мально истолковать: ведь внешний признак обманчив, суждение же по формальным признакам почти всегда необоснованно. «Карьерист» — не тот, кто служит для блага своей Родины, своего народа, своего государства при любом правительстве, стараясь при этом быть деловым и добросовестным, верным и неподкупным...; а тот, кто при любом правительстве заботится исключительно о соб­ственной карьере. Разделяющая черта касается, таким образом, внутренних воззрений человека, цели его жизни, которые он, конечно, умеет скрывать. Поэтому не так-то просто распознать настоящего карьериста и обезопасить его.

Итак, истинный карьерист живет собой и своим жиз­ненным успехом. Остальное для него — только средство и инструмент, только беговая дорожка и трамплин. Он хочет быть хорошим спринтером. Поэтому не желает обре­менять себя: ни школьными товарищами, поскольку они знали его «маленьким», «необразованным» и «начинаю­щим», ни родственниками и друзьями, которые так охотно навязываются преуспевающему человеку и цепляются за него. Такие связи для настоящего «гражданина мира» только избыточная и вредная обуза. Под «отношениями» он понимает нечто совсем иное: благоприятные, покрови­тельственные связи с влиятельными, видными, известными людьми. Таковые он должен приобретать. Каким образом — безразлично; любым — службой или угодничест­вом, открытой или замаскированной взяткой, комплимен­том даме или лестью мужчине, хорошей бутылкой вина или удачной женитьбой, часто совершенно беззастенчивым хвастовством или весело рассказанной непристойностью...

Совсем неприятны ему так называемые «убеждения»: «умному» человеку вообще нельзя тащить их за собой. Для чего? В жизни все — вопрос целесообразности. А тут еще эти «убежденные» люди — тупые догматики, тщеслав­ные борцы за принципы; настоящее мучение для «реа­листа».

«Реалист» рвется «вперед». Он должен посмотреть, в чем же, собственно, дело и откуда «ветер», как ему надо «настроиться» и «перестроиться» и не надо ли проделать «сальто мортале». Он создает целую «методологию» успе­ха в жизни, рецепты которой кажутся достойными внима­тельного изучения.

Никогда и нигде нельзя оставлять закрытыми двери. Нужно везде завязывать связи; всегда сохранять готов­ность к переговорам; особо выделять по мере надобности «за» и «против»; оставлять для себя открытыми большие улицы и маленькие переулки; и никогда, даже после пятой бутылки вина, не быть откровенным.

Затем очень важно найти одаренных людей, довери­тельно извлечь из них все лучшее, чтобы затем преподнести это под собственным именем. Выжатого таким образом можно позже уволить по сокращению или устранить иным способом.

Далее рекомендуется нащупать в любой ситуации центр власти на данное время, присоединиться к нему и вместе давить на более слабых; при этом лучше как можно реже показывать себя и подвергать опасности.

Полезно не отказывать ни в чем напрямую ни одному человеку, а, напротив — благожелательно выслушать каждого, отделаться от него пустыми обещаниями, выпол­нить его просьбу «позже», чтобы в результате свалить возможную неудачу на другого.

Но самое главное — заинтересовать как можно боль­ше людей в их собственном успехе, становясь как бы копилкой или живым аккумулятором их надежд, симпа­тий и энергии. Тогда постепенно становишься «равно­действующей» в параллелограмме социальных сил. Тебя продвигают со всех сторон, причем продвигающие не осознают своего сотрудничества.

Есть еще много подобных «методов». Настоящий карьерист владеет ими всеми и изобретает новые, расши­ряя свои способности к приспособлению и свою непредвзя­тость, не служа никакой идее и освобождаясь от любой более высокой ответственности. Человеческая история богата подобными примерами, особенно в смутные време­на; и только правильное, христианское, религиозное воспитание сможет научить человека тому, что должны обозначать прекрасные слова «я служу».

 

21. СНОБ

Его не трудно узнать именно по чувству собственного превосходства, переполняющему его. Он же «единствен­ный», «непревзойденный», он выше толпы. Он старается подняться над ней, создать дистанцию между собой и ней. Он — человек с положением. Он непрерывно старается дать нам почувствовать, что он снисходит до нас, серых людей толпы: он снисходителен, он терпит нас, он ста­рается извинить нас за то, что мы так вульгарны, недоста­точно прилично одеваемся (немодно! неряшливо! неуклю­же!), что наш стиль жизни банален, что мы не в состоянии проявить понимание к «изысканности» «высшего света», избранных. Все это он нам и простил бы, но при условии, что мы станем им восхищаться; если же это произойдет, он попытается скрыть свое легкое отвращение.

В остальном он оказывается знатоком, сибаритом, гурманом. По-латыни: «arbiter elegantiarum16». В переводе на французский: «maiоtre de plaisir». И при этом он счи­тает себя знатоком и хранителем «хорошего тона».

Мир знает «легкого сноба» и «тяжелого сноба».

Легкий сноб комичен. Он ухаживает за своей внеш­ностью: костюмом, руками, прической, манерами, особенно за галстуками, туфлями и носками. Он не ходит, он семе­нит. Он не садится, он «усаживает себя». Он не говорит, он картавит и сюсюкает. На его лице прочитывается высокомерное разочарование. Его улыбка напоминает гримасу. А как он держит за сдой вилку... с мечтательной грацией презирающего пищу. Все для него событие: курение, поглядывание-на-часы, чье-то обращение к нему. Он занимается вечным кокетством с самим собою — зер­кальным отражением своего Я. Аффектированно и искус­ственно он вышагивает по жизни, пустой сам по себе и смешной для окружающих. В остальном он мало уважаем и довольно безвреден.

Тяжелый сноб, в отличие от него, вреден. Он хочет судить, судить компетентно, решительно вмешиваться в жизнь; и там, где это ему удается, возникает ущерб и нужда. Он — салонный знаток несущественного, с кото­рым сам, однако, обращается как с чем-то наисуществен­ным и, кстати, с ужасающим апломбом. Он выступает с такой непомерной самоуверенностью, что даже внушает боязнь скромным, наивным, безобидным дилетантам. Они видят перед собой «уважаемого, величайшего специалис­та во всех областях жизни», позволяют ему импониро­вать себе, уступают ему поле сражения и с глубоким почтением молчат. Но не только его апломб валит с ног прочих, потрясенных; разумеется — и его заносчивость: «если кто-то так чванится, вероятно, у него есть на то причина... Возможно, он действительно знает все?» Ук­лонишься от перспективы неуместного, злого салонного спора (с грубыми окриками!), и поле боя остается за изображающим аристократа победоносным фатом...

То, что он рассказывает, годится также для того, чтобы прикончить бедных слушателей. Ведь он точнейшим обра­зом, до мелочей, придирчиво, педантично и исчерпывающе искушен во всех областях. От него не ускользает ни одна деталь. Он разбирается в политике, моде, истории, искусстве, садоводстве, бальнеологии17, гомеопатии, истории народного костюма. Даже поваренное искусство доисторических времен и жизнеописания знаменитейших мошенников мира в сфере его специальных знаний. Осо­бенно всезнающ он в области истории искусств. Ему известен род занятий отца второй жены Рембрандта; он точно знает, сколько кофейных зерен отсчитывал себе Бетховен по утрам на завтрак; какое имя носила по отцу бабушка Праксителя и т.д. Порою его память кажется безмерной; порою создается впечатление, что к его услугам во всех странах есть ловкое частное детективное агент­ство и что он выучил наизусть «Энциклопедию всеобще­го знания»...

В действительности же его знания несущественны и мелки, бездуховны и обесценены. Все они подобны эмпиричес­кой пыли, а он сам — пылесосу. Как знаток он беспредме­тен ; его рассудок ничего не создает; его авторитет не являет­ся авторитетом. Святая и глубокая суть вещей ускользает от него; и то, что он схватывает, — лишь налет подроб­ностей, показного и формального. Поэтому все его пове­дение поверхностно и мелко.

Сноб — духовная видимость существования. И атмос­фера, которую он создает вокруг себя, — снобизм — тщеславна и вредна. Бахвал и ветреник по роду занятий, он умеет лишь болтать о великих вещах; а из болтовни еще никогда в жизни не получалось ничего доброго.

 

22. МУЖСКОЕ ОБЩЕСТВО

С давних пор известное, но не стареющее наблю­дение: стоит нам, мужчинам, остаться в своем кругу, особенно если мы приглашены на вечернюю пирушку или сидим за нашим «постоянным столом», развле­каясь, чтобы прогнать скуку, — как уровень нашего общения начинает колебаться и снижаться. Один рассказывает о курьезе; другой пытается превзойти его в курьезности, и посмотри — всем уже хочется анекдота; все рвутся взять слово, у всех есть «что-то на сердце», что, собственно, никакого отношения к сердцу не имеет; за умным анекдотом следует глупый, за соле­ным — пресный, анекдоты сменяются непристойностя­ми и, наконец, скатываются на такой уровень, что, расходясь по домам, а особенно на следующее утро, все полагают, будто при этом незримо присут­ствовала некая злая Цирцея18, околдовавшая и лишившая «их всех» достоинства, подобно тому, как она поступила с легкомысленными спутниками муд­рого Одиссея.

Затем сидишь и думаешь, как могло дойти до та­кого и кто в этом виновен — начинающий шутник-любитель или неутомимейший рассказчик непристой­ностей? И правильный ответ гласит: «все и ни один». Как и в этой ситуации, часто бывает так, что гораздо вернее спросить о причинах, а не пытаться схватить за шиворот «виновного». Причин же существует множество.

Наиболее вероятным было бы предположить, что это мужское общество, безусловно знающее толк в винах; что отсутствие дам ослабляет внимание к требованиям хорошего тона, а упоение вином устра­няет торможение, стесненное рамками обыденности. Немаловажно, что подобные пирушки или застолья почти всегда случаются под вечер. Рабочий день часто требует слишком большой сосредоточенности, напряженной собранности, строгого самообладания. Поэтому вечером хочется насладиться отдыхом, отпус­тить напряжение, проявить к себе снисхождение и ку­тить в случайных, откровенно разгульных компаниях. Подсознательное хочет играть, шутить, вырваться на свободу; и кстати, совершенно заслуженно. Но пора­зительное заключается в том, что расслабленное подсоз­нательное так быстро застревает в тупике низкой не­пристойности, как будто это его любимая тема, которой оно весь день жаждало, как будто отдыхающий непре­менно должен скользнуть в нее. Но в этом нет абсолютно никакой необходимости.

Сознательное и произвольное расслабление от сосредоточенности могло и должно было бы пробудить и иные, более благородные силы подсознательного: художественную   фантазию, остроумный анекдот, торжествующий юмор, доставляющую удовольствие карикатуру, откровенность «enfant terrible»19. В один из таких вечеров состоялся описанный Платоном «Пир»20, на котором, кстати, присутствовала и мудрая Диотима21. В один из таких вечеров Бетховен импро­визировал на рояле в честь своего отъезжающего друга шутливый канон «Метроном» (все присутствовавшие подпевали ему); из этого канона позже возникло великолепное Скерцо из Восьмой симфонии. Короче говоря, там, где есть дух и творческая сила, мужское общество находит гораздо более удачную форму отдыха.

Здесь надо учитывать и своеобразную дифферен­циацию личности в последнем столетии: добросовест­ная дневная работа занимает рассудок и волю чело­века, чувством же, фантазией и интуицией, напротив, пренебрегают и подчиняются диктату примитивного инстинкта; получается, что они питаются содержанием последнего.

Тем не менее возможно общение и на более высоком уровне; но это стоит усилий и стараний, кажущихся по вечерам «едва ли выносимыми». К этому добавляются еще и инфантильный инстинкт тщеславия: весь день он голодал и был подавлен, а теперь стремится взять реванш, опускаясь до анекдотов и непристойностей. Так «приятно» и «свободно» сидеть вместе; появляется «настроение».., часто люди «вместе» делают такое, чего бы не сделал никто из них в одиночку. Многие «делают за компа­нию» — «из любезности»: иные — чтобы не показаться «заносчивыми»; третьи поддаются своеобразной силе инерции, инстинкту толпы; и все катится вниз. Глубокий социолог формулирует закон: «Чем больше социальная группа, тем примитивнее ее уровень»; только великим людям дано не подчиняться этому закону.

Гете сказал однажды: «Каждый, в отдельности взятый, довольно умен и понятлив; взятые в массе своей являют лишь тупость одну»22. Затем пробьет поздний час, и коллективный «дурак» опять разла­гается на «умные индивидуальности». Потому что на свете не существует «вечных» мужских обществ.

Ах, как коротка жизнь и сколько чудесного и бо­жественного мы упускаем, не замечая их отсутствия!

 


Возврат к списку


    
Система электронных платежей