Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 5. Коммунизм, как первая проба глобализации. 2. Нравственное растление

02.11.2013

Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 5. Коммунизм, как первая проба глобализации. 2. Нравственное растление


Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 1. Эпоха Возрождения. Первая подмена
Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 2. Культ "разума"
Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 3. Прозрения русских гениев

Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 4. Век ХIХ – золотой и разрушительный
Елена Семёнова. БЕЗ ХРИСТА или ПОРАБОЩЕНИЕ РАЗУМА: ЦЕЛИ, МЕТОДЫ, СЛЕДСТВИЯ (к истории вопроса). 5. Коммунизм, как первая проба глобализации. 1. Дехристианизация

Некогда новомученик М.А. Новосёлов, крупнейший русский духовный мыслитель ХХ века и идеолог «тихоновской» церкви издал брошюру «Что должен знать православный христианин», в которой утверждалось, что «на современную нам гражданскую власть каждый христианин должен смотреть как на попущение Божие для нашего наказания и вразумления»; «христианство и коммунизм взаимно исключают друг друга, и борьба между ними неизбежна»; «введен гражданский брак, который в самом корне уничтожает идею семьи, установленную самим Богом, и получается скотская жизнь»; «патриотизм заменен интернационализмом и классовой борьбой»; «гражданская власть предъявляет Православной Церкви требования оправдать ее противные христианству действия, т. е. признать революцию, которая есть насилие, и Церковью никогда оправдана быть не может»; «причина гонения на Церковь со стороны неверующей власти заключается в стремлении подчинить Церковь своему влиянию и через Церковь приготовить народ к будущему принятию антихриста как политического и духовного главы падшего человечества». 

Всё так и происходило на испытательном полигоне под названием СССР. Сегодня в нашей стране нередко можно услышать возмущение по поводу колоссального разложения нравов. Но, однако же, ничто неново под луной. И на заре большевизма мы уже имели случай наблюдать ровно те же процессы тотального растления народа, которые мы и рассмотрим в этой части.

В 1917 году в Россию пришла новая «мораль». С времён революции французской ратовали отщепенцы за отмену семьи, как пережитка прошлого, за «свободную любовь». С этой идеей носились нигилисты девятнадцатого века, и, вот, наконец, настало время воплощения её в жизнь. Ещё в 1911 году Троцкий писал Ленину: «Несомненно, сексуальное угнетение есть главное средство порабощения человека. Пока существует такое угнетение, не может быть и речи о настоящей свободе. Семья, как буржуазный институт, полностью себя изжила. Надо подробнее говорить об этом рабочим…» «…И не только семья. Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты… Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят», - отвечал Владимир Ильич.

19 декабря 1917 года выходят декреты Ленина «Об отмене брака» и «Об отмене наказания за гомосексуализм» (последний – в составе декрета «О гражданском браке, о детях и о внесении в акты гражданского состояния»). В частности, оба декрета предоставляли женщине «полное материальное, а равно и сексуальное самоопределение», вносили «право женщины на свободный выбор имени, места жительства». По этим декретам «сексуальный союз» (второе название – «брачный союз») можно было как легко заключить, так и легко расторгнуть.

Идеологом «свободной любви» выступала А.М. Коллонтай, одна из разработчиц «Кодекса о браке», с её знаменитой теорией «стакана воды», согласно которой вступить одной особи в интимные отношения с другой должно быть также просто, как выпить стакан воды. Последователи товарища Коллонтай так и поступали, и ретивые комсомольцы настаивали, что комсомолки должны «давать» им «по-товарищески», «по-комсомольски». Семьи, согласно теории, отправлялись на свалку истории, а плоды «свободной любви» должны были воспитываться в специальных приютах, не отягощая родителей. Ратовала Коллонтай и за секспросвет в школах: «Сексуальный просвет в школах должен начинаться с 12-13 лет. В противном случае мы все больше будем сталкиваться с такими эксцессами, как, например, ранняя беременность. Не редкость, когда этот возраст (деторождения) сегодня составляет 14 лет».

Сказано – сделано. Издаются директивы о введении в школах означенного предмета. В Россию за недостатком своих «специалистов» съехались сексологи из-за границы, особенно – из Германии. С 1919 года и по 1925 год в СССР прибыло около 300 таких экспертов. Немецкий сексолог Халле Фанина вспоминала: «СССР в 1925 году действительно предстал передо мной как нечто фантастическое. Вот где простор для работы! Всему миру, и особенно Германии, стоит позавидовать тому, что произошло здесь. Тут так продвинулась прикладная сексология и психология, что материала для их изучения хватит на несколько лет».

СССР также был первой страной в мире, где официально признали теории Зигмунда Фрейда.

Книги и брошюры на сексуальную тему выходили в ту пору миллионными тиражами (самая раскупаемая в 1925 году брошюра некого Енчмиана «Сексуальные рефлексы»). Проводились и семинары на такие темы, как, например: «1)Естественна ли сексуальность ребенка? 2)Как нам надлежит понимать и регулировать отношение детской сексуальности к труду?» В печати шли дискуссии о том, что «раньше дети играли в Красную Армию, а теперь игры похуже, а именно – сексуальные».

19 декабря 1918 года в Петрограде шествием лесбиянок отпраздновали годовщину декрета «Об отмене брака». Троцкий вспоминал, что на это известие Ленин радостно отреагировал: «Так держать, товарищи!». На этом же шествии несли плакаты «Долой стыд». Этот призыв окончательно вошел в широкий обиход в июне того же года, когда несколько сот представителей обоего пола прошлись по центру Петрограда совсем голыми. В 1924 году в Москве появится целое общество «Долой стыд», члены которого в целях пропаганды красоты человеческого тела будут в чём мать родила ходить по улицам.

Ещё более дикие вещи происходили в регионах, где спускаемые сверху директивы дополнялись на своё усмотрение. В Вологде, к примеру, претворяли в жизнь такие положения: «Каждая комсомолка, рабфаковка или другая учащаяся, которой поступило предложение от комсомольца или рабфаковца вступить в половые отношения, должна его выполнить. Иначе она не заслуживает звания пролетарской студентки». В Рязанской губернии власти в 1918 году издали декрет «О национализации женщин», а в Тамбовской в 19-м – «О распределении женщин». Декреты «О социализации женщин» были выпущены в Кронштадте, Пулкове, Луге, Владимире, Саратове… О том, что выходило из этого на практике нам даёт представление следственное дело по городу Екатеринодар.

 

«ДЕЛО № 18

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ О СОЦИАЛИЗАЦИИ ДЕВУШЕК И ЖЕНЩИН В ГОР. ЕКАТЕРИНОДАРЕ ПО МАНДАТАМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

 

В г. Екатеринодаре большевики весною 1918 года издали декрет, напечатанный в «Известиях» Совета и расклеенный на столбах, согласно коему девицы в возрасте от 16 до 25 лет подлежали «социализации», причем желающим воспользоваться этим декретом надлежало обращаться в подлежащие революционные учреждения. Инициатором этой «социализации» был комиссар по внутренним делам еврей Бронштейн. Он же выдавал и «мандаты» на эту «социализацию». Такие же мандаты выдавал подчиненный ему начальник большевистского конного отряда Кобзырев, главнокомандующий Иващев, а равно и другие советские власти, причем на мандатах ставилась печать штаба «революционных войск Северо-кавказской советской республики». Мандаты выдавались как на имя красноармейцев, так и на имя советских начальствующих лиц - например, на имя Карасеева, коменданта дворца, в коем проживал Бронштейн: по этому образцу предоставлялось право «социализации» 10 девиц.

На основании таких мандатов красноармейцами было схвачено больше 60 девиц - молодых и красивых, главным образом из буржуазии и учениц местных учебных заведений. Некоторые из них были схвачены во время устроенной красноармейцами в городском саду облавы, причем четыре из них подверглись изнасилованию там же, в одном из домиков. Другие были отведены в числе около 25 душ во дворец войскового атамана к Бронштейну, а остальные в «Старокоммерческую» гостиницу к Кобзыреву и в гостиницу «Бристоль» к матросам, где они и подверглись изнасилованию. Некоторые из арестованных были засим освобождены, так, была освобождена девушка, изнасилованная начальником большевистской уголовно-розыскной милиции Прокофьевым, другие же были уведены уходившими отрядами красноармейцев, и судьба их осталась невыясненной. Наконец, некоторые после различного рода жестоких истязаний были убиты и выброшены в реки Кубань и Карасунь. Так, например, ученица 5-го класса одной из екатеринодарских гимназий подвергалась изнасилованию в течение двенадцати суток целою группою красноармейцев, затем большевики подвязали ее к дереву и жгли огнем и, наконец, расстреляли».

Обычным явлением на заре советской власти стали комсомольские коммуны. На добровольной основе в такой «семье» обычно проживало порядка дюжины обоего пола. Как и в нынешней «шведской семье», в подобном коллективе велись совместные хозяйство и половая жизнь. «Разделение на постоянные интимные пары не допускалось: ослушавшиеся коммунары лишались этого почетного звания. В отличие от шведского аналога, рождение детей не приветствовалось, так как их воспитание могло отвлечь молодых коммунаров от строительства светлого будущего. Если все же ребенок рождался, его отдавали в интернат… Постепенно половое коммунарство получило распространение по всем крупным городам страны», - указывает психолог Борис Бешт.

Образцовой считалась трудовая коммуна ГПУ для беспризорных в Болшево, созданная в 1924 году по личному распоряжению Дзержинского. В ней насчитывалось около 1 тысячи малолетних преступников от 12 до 18 лет, из них примерно 300 – девочки. Воспитателями коммуны приветствовались «совместные сексуальные опыты», девочки и мальчики проживали в общих казармах. В одном из отчетов об этой коммуне писалось: «Половое общение развивается в совершенно новых условиях. Коллектив так усложняет отношения индивида с другими людьми, что оказывается невозможным застраховаться от смены партнера или от начала новых отношений. Вместе с тем совместная жизнь отвлекает воспитанников от противоправных поступков и дурных настроений».

Ещё одним рецептом делился в 6-м номере за 1923 год озабоченный половым вопросом журнал «Красная новь»: «…сожительство одного мужчины с несколькими женщинами и наоборот. Мы отнюдь не думаем выступать против такой многогранности в любви. Но одно необходимо сказать: потребность в сожительстве одновременно со многими есть прежде всего дело темперамента, продукт чисто субъективных свойств и вкусов человека, но возможность широкого осуществления таких личных вкусов зависит раньше всего от экономики, от того, насколько далеко шагнуло вперед строительство социализма…

…В родственной нам немецкой коммунистической партии один товарищ, сильно любящий свою жену, часто отнекивался от поездок в провинцию, не желая расставаться с женой. Товарищи решили настроить его в духе новой морали, и им удалось его сагитировать насчет преимущества с коммунистической точки зрения любви ко многим - они надеялись, что любовь ко многим рассеет любовь к одной. Но «пациент», к сожалению, сильно привязался сразу к девяти, к тому же живущих в разных городах, и теперь, когда его посылают в провинцию, он ездит охотно, но вместо одной провинции объезжает все девять».

Среди молодежи бурно расцвели материалистические представления о превалировании физиологической основы в отношениях между мужчиной и женщиной и, соответственно, широко распространились добрачные половые связи. В среднем в 1920-е годы их имело от 85% до 95% мужчин, от 48% до 62% женщин. Большинство юношей вступало в половые связи в 16–19 лет, большинство девушек - в 16–21 год. Согласно социологическим данным о студентах в Одессе в 1927 году в свободном браке среди них состояло 32% женщин и 17% мужчин.

Социологический опрос в 1920 году показал, что 48% опрашиваемых считают, что любви нет. А в 1929 году при сопоставимом опросе получены такие типичные ответы: «Любовь - инстинкт сексуального удовлетворения», «Любви нет - есть физиологическое явление природы».

Поощряемое стремление учиться и самостоятельно зарабатывать деньги обернулось тем, что в 1920 году 24% московских студенток вообще не хотело создавать семьи. На замужних женщин и тем более домохозяек подчас смотрели косо, как на пережиток проклятого прошлого.

Дестабилизация традиционной семьи и увеличение разводов способствовали сокращению рождаемости. Если в 1913-м среди русских на 1000 браков зарегистрировано 0,15 разводов, то в 1926–1927 годах - 11. За 10 лет своей власти большевики добились роста разводов почти в 100 раз. В Москве же в 1926 году на 1000 браков приходилось 477 разводов, то есть половина.

«Дестабилизация традиционной семьи способствовала и повышению брачного возраста у женщин, - указывает Владимир Лавров в статье «Ленинская политика по уничтожению православной русской семьи». - Соответственно, менялся и деградировал нравственный климат в России. В государстве с коммунистической идеологией распространилась точка зрения о превалировании общественных интересов над личными и семейными устремлениями. Семья и материнство становились менее значимыми ценностями. Духовная сторона брака расценивалась как религиозный пережиток, как исторически сложившаяся условность. В годы правления Ленина наступил кризис традиционной русской семьи, который не преодолен до сих пор».

Раскрепощение нравов зашло так далеко, что вызывало удивление уже по всему миру. Например, писатель Герберт Уэллс, посетивший в это время Москву, позже удивлялся, «как просто обстояло дело с сексом в стране победившего социализма, излишне просто».

Надо заметить, что «просто» дело стало обстоять не только с сексом, но многими другими вещами. Из людских душ напрочь уходил стыд, вчерашний человек всё более сходил к уровню скота, и это – поощрялось. Характерная зарисовка из быта Москвы 1927 года: некий гражданин мочится посреди улицы. «Нехорошо, гражданин, это посреди улицы так-то делать, ведь кругом народ, барышни ходят», - замечает ему дворник. «Я член профсоюза и везде право имею!» - следует гордый ответ…

В 1941 году, оказавшись в забитом ссыльными телячьем вагоне, везущим их из родной Бессарабии в Сибирь, Евфросиния Антоновна Керсновская, ещё не ведавшая реалий советской жизни, как и её товарищи по несчастью, ужасалась первой пытке - стыдом: «Что я могу сказать о самом путешествии? Что это был кошмар? Нет! Как раз нам, в нашем последнем, не таком перенаселенном вагоне, было не так уж плохо. К счастью, у нас было не так уж много детей, к тому же  совсем не было грудных. И больных немного: припадочный мальчик 11 лет - эпилептик. Одна старуха с тяжелым гастроэнтероколитом. И девочка-старшеклассница, кажется, ее звали Музой. Она была очень хорошенькой, вся сорокская молодежь была от нее без ума, и двое ее ухажеров - Лотарь и Минька - ехали в этом вагоне. Ей было до того стыдно в присутствии всех знакомых мужчин, особенно ее кавалеров, испраж­няться в деревянную трубу, что у нее получилось что-то вроде спастического паралича сфинктера.

О люди! Те из вас, которые знают, что такое стыд - жгучий, горький, мучительный стыд, - вы поймете, как это невыносимо мучительно! В России ко многому относятся по-иному: в школе принято всей толпой идти в уборную; в бане женщины всех возрастов находятся вместе голышом; наконец, очень большое количество людей побывало в тюрьмах, где стыд совсем утрачивается. Даже медосмотры проводятся без учета какой-либо стыдливости! Но у нас в Бессарабии, где голышом мать никогда не покажется дочери, а отец - сыну, даже увидеть в зеркале собственное отражение считалось бесстыдством.

А тут приходится на глазах у знакомых оправляться! Пусть от стыда не умирают, но трудно передать словами, как это мучительно!»

Само собой, на таком фоне, как на дрожжах, росла проституция. Если согласно официальной статистике в 1921 году в Петрограде было 17 000 проституток, то в 1922-м их стало 32 000. Схожее положение наблюдалось в Москве, где свободная торговля своим телом разворачивалась в центре города каждую ночь при полном бездействии милиции.

По статистике на 1928 год треть московских жриц любви были больны сифилисом. Распространение венерических заболеваний породила лозунги типа «Шанкеры, бобоны – становись в колонны!» и плакаты «Сифилис – не позор, а народное бедствие!».

Любопытно, что проститутки в отличие от «лишенцев» и «врагов народа» были у власти на куда более хорошем счету. «По советским законам, - говорил наркомздрав Семашко, - милиция обязана соблюдать правила вежливости и корректности по отношению к проституткам и не допускать грубого с ними обращения – не потому, что мы им симпатизируем, а потому, что видим в них жертв отрицательных сторон быта и социальных условий. Кто виноват в проституции? Виноват спрос!»

Характерный эпизод, связанный с «выборами», назначенными в Бессарабии после установления в ней в 1940 году Советской власти, приводит в своих воспоминаниях Евфросиния Антоновна Керсновская: «Мне дали несколько разноцветных бумажек, кажется три или четыре.  Я зашла в кабину и стала там их просматривать. Кто, кого, что и где должен представлять, было мне абсолютно не ясно. Поняла лишь, кто были депутаты.

Андрей Андреевич Андреев... Это имя мне так же мало о чем говорит, как любой Иван Иванович Иванов. Но само имя Андрей мне нравилось: в детстве у меня был товарищ Андрюша. Против этого Андрея Андреевича Андреева я ничего не имела. Второго теперь уже не вспомню: тоже что-то незнакомое. Но третья кандидатура... О, эту я знала! Верней, о ней знала.

Мария Яворская... Да это же Маруська Яворская! Профессиональная проститутка - одна из тех, кто по вторникам приходила к городскому врачу Елене Петровне Бивол на медосмотр! Если во вторник утром мне случалось заходить к ветеринарному врачу Василию Петровичу Бивол, мужу Елены Петровны, то я видела этих ночных фей: они сидели на перилах террасы и обращали на себя внимание бесстыдной непринужденностью поз, накрашенными лицами, громким смехом и бесцеремонными шутками, которыми они обменивались с солдатами-пограничниками из находившейся по соседству казармы.

И это мой депутат?!»

В столице и других городах множились притоны и группы развратников, собиравшихся для совместного проведения досуга. Борис Пильняк писал в повести «Иван Москва»: «…В притонах Цветного бульвара, Страстной площади, Тверских-Ямских, Смоленского рынка, Серпуховской, Таганки, Сокольников, Петровского парка – или просто в притонах на тайных квартирах, в китайских прачечных, в цыганских чайных – собирались люди, чтобы пить алкоголь, курить анашу и опий, нюхать эфир и кокаин, коллективно впрыскивать себе морфий и совокупляться… Мужчины в обществах «Черта в ступе», или «Чёртовой дюжины», членские взносы вносили – женщинами, где в коврах, вине и скверных цветишках женщины должны быть голыми. И за морфием, анашой, водкой, кокаином, в этажах, на бульварах и в подвалах – было одно и то же: люди расплёскивали человеческую – драгоценнейшую! – энергию, мозг, здоровье и волю – в тупиках российского горькой, анаши и кокаина».

Члены общества «Кабуки», созданного в столице профсоюзными чиновниками из Союза строителей, практически ежедневно собирались в пивной «Тетя», затем переходили в следующую, потом еще в одну, забредали в ресторан и заканчивали отдых, судя по их показаниям, довольно однообразно: «В два часа ночи вышли из «Праги», захватили проституток, наняли автомобиль и поехали в губотдел». В связи с отсутствием жилья завершающую часть ночи профсоюзные аппаратчики проводили с девушками прямо в рабочих кабинетах. Днем кое-как работали, а вечером, позаимствовав деньги из профсоюзной кассы, начинали новый поход с посещения «Тети». Там же они написали и устав своего общества, основные положения которого гласили: «Общество существует на основе строгой дисциплины и конспирации… Общество создается на платформе общего пьянства и свободной любви… Члены общества оказывают… содействие друг другу в передаче из рук в руки женщин. Членами являются только лица, имеющие в этом отношении боевой стаж».

В Астрахани, как выяснилось в 1929 году в ходе расследования серии уголовных дел о хищении и взятках («Астраханское дело»), руководящие товарищи пошли еще дальше: они организовали постоянно действующее место встреч в квартире большевички Алексеевой. «Дело Алексеевой,- писал глава партийной комиссии по обследованию астраханской парторганизации Л. Любарский,- наиболее омерзительная страница астраханского разложения. В течение шести лет на квартире Алексеевой систематически устраивались пьяные оргии, в которых участвовало около 45 членов партии, в большинстве ответственных работников. Не только видные хозяйственники, но и партийные работники вроде бывшего члена партколлегии Никитина были организаторами и участниками гнусных оргий в алексеевском притоне. Оргии принимали исключительно безобразный характер, участники их порой совершенно утрачивали всякие общественные нормы и человеческий облик. Нередко в алексеевском притоне члены партии встречались с нэпманами. Во время попоек всякого рода торговцы, не терявшие твердой памяти, обделывали свои «дела», подкупая кого следует приношениями и угощениями. Многие не скрывали своих «подвигов», круговая порука была достаточно солидной, была полная уверенность в том, что «товарищи» не выдадут. Тем более что среди участников алексеевских «празднеств» был один из членов партколлегии, два следователя и несколько второстепенных партийных работников. Несколько раз об Алексеевой возникали дела в контрольной комиссии, из них одно в 1928 году. Однако, несмотря на достаточную очевидность ее виновности, благодаря заинтересованности «соратников» дело просто смазали».

В одном из уголовных дел 1933 года встречаются показания о гомосексуальном притоне: «В притоне на стенах рядом с Лениным и Сталиным, - сообщает очевидец, - висел портрет бывшей царицы, порнографические открытки. Вывешивался плакат, регламентирующий программу разврата: «До 12 часов ночи выпивка в таверне, затем сладострастное удовлетворение своих желаний. Хозяину будут принадлежать двое по выбору». После выпивки, возбуждающих танцев и «цыганщины», которую исполнял «Вася-стекольщица», определяются пары и группы. Сначала просто обнимаются, исследуя «достоинства» своих партнёров, потом на полу, диване, кроватях, распространяя отвратительный запах, марая всё окружающее экскрементами и вазелином, матерщинясь и визжа «для страсти», ползают друг по другу люди, не разбирая, рот ли, рука, задний проход, хватают со стола закуску, пьют мочу, облизывают мышечное кольцо заднего прохода…»

Стоит ли удивляться, что последствиями подобных нравов становились чудовищные преступления, подробными описаниями которых изобиловала тогдашняя пресса? Тут мы встретим и мужа, который, чтобы уйти к любовнице, не деля жилплощадь, убил и расчленил жену и тёщу; и растлителя, который, узнав о беременности совращённой им девушки, заманил её в лес и удушил, предварительно выколов глаза, боясь что останется отражением в её зрачках; и юного пионера Вольдемара Лидина, насмотревшегося фильмов про гангстеров и, решив последовать их примеру, начавшего с того, что убил и ограбил собственную мать; и мачеху, изрубившую падчерицу на мелкие кусочки и спустившую их в унитаз, предварительно сжёгши в печке кости… Прочтём про групповое изнасилование тремя студентами литинститута заманенной ими в общежитие юной девушки, которая после этого повесилась, и о нередких изнасилованиях, совершаемых представителями милиции, пользовавшимися своим служебным положением, и ещё о многих и многих преступлениях подобного рода.      

В связи с ростом беспорядочных связей в СССР ребром встаёт вопрос о контрацепции. Производство презервативов возрастает в несколько раз по сравнению с дореволюционным уровнем. Множество шарлатанов от науки моделируют новые контрацептивы, искусственное осеменение женщин, таблетки для повышения потенции. При Мосздраве была организована специальная комиссия по изучению противозачаточных средств. На женщин, получающих их, имелись специальные регистрационные карточки. Академик Павлов проводит опыты на собаках по стерилизации, надеясь в будущем перенести их результаты на советских людей. Всё это в немалой степени нашло отражение в знаменитом «Собачьем сердце» Булгакова…

18 ноября 1920 года с согласия и одобрения Ленина наркомат здравоохранения и наркомат юстиции первыми в современном мире легализовали аборты. Власть предоставила советским женщинам право на бесплатное производство абортов в больницах. Аборты приветствовались, так они «освобождают женщину». В результате их число стало расти угрожающими темпами. Если до Октябрьской революции абортов почти не было, то в 1926 году в Москве процент абортов относительно общего количества живорожденных составил 46%, в Ленинграде - 42%, то есть почти половина детей убивалась. Преимущественно делали аборты в 20–29 лет, то есть в наиболее репродуктивном возрасте. К 1934 году в Москве на 1 родившегося стало приходиться 3 аборта.

В 1927 году, отвечая в ходе диспута по половому вопросу старой революционерке Смидович на её благие пожелания молодёжи, комсомолка Нина Вельт заявила: «Смидович не допускает мысли о любовных отношениях между людьми, не кончающихся рождением ребёнка. А мы эту мысль допускаем… Революционерам и коммунистам не приличествует безусловное преклонение перед силами природы. Не подчиняться природе, а подчинять её себе – вот достойный лозунг социализма… частые аборты калечат женщину – совершенно бесспорно, но что делают с женщинами частые роды? Оглядитесь – и вы нас поймёте… Совместная жизнь в наших нищенских условиях (особенно жилищных) искривляет и обедняет человеческие отношения. Отсутствие «своего угла» доводит иногда до того, что добрые по существу люди чувствуют себя каторжниками, прикованными к одному ядру. Именно раздельная жизнь создаёт подлинное «равноправие» сторон, обеспечивает духовный рост, раскрепощает женщину».

Так и решили семейный вопрос в СССР. Так и подменили: женщину-жену, женщину-мать – женщиной-товарищем, трудящейся наравне с мужчиной и не имеющей никаких льгот. Женщину оторвали от семьи и дома и тем заложили ещё одну мину под демографическую ситуацию в нашей стране.

Нравственный распад и, как следствие, эпидемия венерических заболеваний, приняли, наконец, формы столь угрожающие, что власти были вынуждены пойти на попятную. Доведённому до скотского уровня бывшему человеку решено было объяснить самые примитивные нормы гигиены и социальной жизни. Одна за другой выходят статьи и книги «экспертов»: «О любви» Смидовича, «Половой вопрос» Губельмана-Ярославского, «Половой вопрос» Залкинда, «Биологическая трагедия женщины» Немиловой, «Половые извращения» Василевского, «Против алиментной эпидемии, или На алименты надейся, а сама не плошай» Семашко и другие.

В молодёжных аудиториях учёные стали читать лекции и проводить диспуты. На диспутах ретивые комсомольцы ратовали: «Нечего регистрировать брак как торговую сделку на бирже. Брак – пережиток старого быта. Долой росписи и печати! Долой алименты! Долой идиотизм семейной жизни! Регистрация брака унижает человеческое достоинство. Брак – союз добровольный и в регистрации не нуждается!»   

Следствием начавшейся борьбы за введения «свободной любви» в рамки социалистического порядка стали запрет на аборты, педерастию и многочисленные уголовные дела. Среди них примечательно дело т.н. «Бл…дохода», о котором Вышинский рапортовал: «По ходу следствия, допросом Комарова установлено, что в с. Уват, задолго до момента возбуждения дела о Комарове, существовала организация, называвшаяся   «Б…доходом». В состав ее входили: бывший агроном Райзо Кочарин - «директор ЦК Б…дохода», инспектор Райфо Захаров - «заместитель директора», работник ЗАГСа Игловников -   «инструктор», агроном Комаров -   «секретарь» организации. Всего в эту организацию, по показаниям Комарова, входило 8 человек. Участники организации ставили своей задачей втягивание возможно большего числа женщин в половую связь.

Намечались задания - сколько каждый член организации должен использовать женщин, сколько женщин должны быть подверженными заражению венерическими болезнями и паразитами (лобковой вошью). Деятельность организации проводилась по выработанному письменному  «плану». Существовала даже «смета расходов», связанных с осуществлением вышеперечисленных целей организации, и велась своеобразная отчетность. При обыске у «секретаря» организации Комарова, была обнаружена   «объяснительная записка» на имя «директора ЦК» Кочарина, «план деятельности» организации и «смета расходов» на 1935 год…».

В сентябре 1935 года всех членов организации арестовали, а в январе 1936 года судили. На процессе выяснилось, что членам организации ЦК «Б…доход» «выдавал наряды на покрытие местных девушек и женщин», и много других занимавших публику подробностей. В итоге руководители ЦК получили по десять лет, а рядовые члены организации - меньшие сроки.

Начав борьбу за «нравственность», партийные начальники, между тем, нисколько не собирались менять собственных… привычек. Входившая в семейный круг Сталина Мария Сванидзе писала в дневнике 28 июня 1935 года о главном хозяйственнике Кремля секретаре ЦИК Енукидзе: «Авель, несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив, он смрадил все вокруг себя: ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех, в особенности в первые годы после революции, он использовал все это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек. Тошно говорить и писать об этом. Будучи эротически ненормальным и, очевидно, не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на все более и более юных и наконец докатился до девочек в 9–11 лет, развращая их воображение, растлевая их, если не физически, то морально. Это фундамент всех безобразий, которые вокруг него происходили. Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем. Девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирался штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтобы оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем: шел широко навстречу мужу, бросавшему семью, детей, или просто сводил мужа с ненужной ему балериной, машинисткой и пр. Чтоб не быть слишком на виду у партии, окружал себя беспартийными (аппарат, секретарши, друзья и знакомые - из театрального мира)».

Не менее впечатляет моральный облик руководителей ОГПУ-НКВД. Известно, что при аресте Генриха Ягоды у него были найдена коллекция порнографических открыток и фаллоиммитатор. «Трофеи» перекочевали к гомосексуалисту Николаю Ивановичу Ежову, а по аресте последнего – к растлителю и насильнику Лаврентию Берии…

После частичного открытия архивов КГБ исследователи получили возможность ознакомиться с показаниями Ежова и его однодельцев. Принимая во внимания условия, в которых оные давались, мы всё же считаем нелишним привести их в нашей работе: 

«Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаен извращенных половых актов с моими сверстниками, - сообщает Ежов. - Порок этот возобновился в старой царской армии во фронтовой обстановке. Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду, с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона.

В 1919 году я был назначен комиссаром 2 базы радиотелеграфных формирований. Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 году была педерастическая связь взаимноактивная.

В 1924 году я работал в Семипалатинске. Вместе со мной туда поехал мой давний приятель Дементьев. С ним у меня также были в 1924 году несколько случаев педерастии активной только с моей стороны.

В 1925 году в городе Оренбурге я установил педерастическую связь с неким Боярским, тогда председателем Казахского облпрофсовета. Сейчас он, насколько я знаю, работает директором художественного театра в Москве. Связь была взаимноактивная.

В том же 1925 году состоялся перевод столицы Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, куда на работу выехал и я. Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф.И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня также вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие взаимноактивная…

…В 1938 году были два случая педерастической связи с Дементьевым, с которым я эту связь имел, как говорил выше, еще в 1924 году. Связь была в Москве осенью 1938 года у меня на квартире уже после снятия меня с поста Наркомвнудела. Дементьев жил у меня тогда около двух месяцев.

Несколько позже, тоже в 1938 году были два случая педерастии между мной и Константиновым. В 1938 году он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче. Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения.

Все это сопровождалось как правило пьянкой».

Этот период описал в своих показаниях и сам Владимир Константинов, политработник Красной Армии в чине дивизионного комиссара. По его словам, с октября по декабрь 1938 года Ежов часто зазывал его выпить в своей кремлевской квартире. Однажды он попросил Константинова прийти с женой Катериной и начал их спаивать.

Напившись, Константинов заснул на диване. Когда он проснулся ночью около часу или двух, прислуга сказала ему, что его жена в спальне с Ежовым; дверь в спальню была закрыта. Вскоре она вышла из спальни вся растрепанная, и они ушли домой. Дома она плакала и сказала ему, что Ежов вел себя как свинья. Когда Константинов прилег, Ежов пошел танцевать с ней фокстрот; во время танца, по ее рассказу, «он заставил ее держать в руке его член». Потанцевав, они сели за стол, и Ежов «вытащил член» и показал ей. Потом он «напоил ее и изнасиловал, порвав на ней белье».

На следующий вечер Ежов опять позвал Константинова выпить и к слову сказал ему: «Я с твоей Катюхой все-таки переночевал, и она хотя и старенькая, но неплохая женщина». Константинов, испытывавший страх перед Ежовым, проглотил обиду. В этот раз Ежов напился хуже обычного. Они слушали граммофон, а после ужина легли спать. «Едва я разделся и лег в кровать, - рассказывал Константинов, - смотрю Ежов лезет ко мне и предлагает заняться педерастией. Меня это ошеломило и я его оттолкнул, он перекатился на свою кровать. Только я уснул, как что-то почувствовал во рту. Открыв глаза вижу Ежов сует мне в рот член. Я вскочил, обругал его и с силой отшвырнул от себя, но он снова полез ко мне с гнусными предложениями».

Ежов продолжал интимные связи и с женщинами. С конца 1938 года его племянник Анатолий приводил к нему «девушек» на ночь: сотрудницу наркомата внешней торговли Татьяну Петрову, за которой Ежов ухаживал еще в 1934 году, работницу станкостроительного завода имени Серго Орджоникидзе Валентину Шарикову и сотрудницу наркомата водного транспорта Екатерину Сычеву…

 

В 30-е годы власть нанесла смертельный удар деревенской семье, уничтожив её коллективизацией. Мы не будем говорить здесь сугубо о физическом уничтожении многих тысяч крестьян и их детей (а большинство детей, отправленных вместе с родителями в ссылку, погибли), не будем говорить и об умерших от очередного страшного голода тех лет. Но лишь, собственно, об устройстве колхозной жизни, сделавшей невозможной существование многодетной крестьянской семьи. Достаточно указать два фактора: полная невозможность колхозницы отлучиться от колхозных работ (даже в случае болезни ребёнка) под угрозой лишения трудодней и неположенность этих самых трудодней для неработающих в колхозах иждивенцев, в частности, детей, коих в итоге попросту оказывалось нечем кормить. Само собой, рождать детей на голодную смерть родители не хотели.

О том, каково было положение в колхозе женщины, которую, согласно товарищу Сталину, коллективизация освободила от крепостной зависимости от мужа, свидетельствует Т. Чугунов в своей книге «Деревня на Голгофе», рассказывающей о судьбе родной автору деревни Орловской губернии в ХХ веке: «При посещении колхозных деревень резко бросается в глаза огромное численное преобладание женщин в колхозе. Среди взрослых колхозников женщин в два-три раза больше, чем мужчин.

- Колхоз - это бабье царство, - говорят в деревнях.

Много мужской молодежи находится в армии. На военную службу забирают молодежь с 18 лет. Юноши уходят туда неженатыми. А после военной службы многие не возвращаются в колхоз, а устраиваются в городах и рабочих поселках. Немало мужчин уходит на заработки в города. Некоторые отрываются от семьи и оседают там. Изрядное количество мужчин попало в лагери, оставив своих жен и детей надолго, нередко - навсегда. Из-за этих причин больше половины женщин-колхозниц вынуждены жить без мужа.

(…)

В колхозе теперь многие девушки не имеют никакой возможности выйти замуж. В доколхозные времена в Болотном только две девушки всю свою жизнь провели без замужества. (…) А теперь «вековух» в колхозе полно. Много также в колхозе и вдов.

Прежде вдовы нередко повторно выходили замуж, за вдовцов. А теперь они этой возможности не имеют. Вдовцы из-за колхозной нищеты предпочитают оставаться одинокими. А если некоторые женятся, то на девушках, которых в колхозе такое множество.

Характерный случай произошел в селе. Одинокий пожилой вдовец женился, было, на своей молодой соседке, вдове с тремя детьми. А через два месяца они разошлись.

Стали колхозники допрашивать мужика:

- Почему же ты, дядя Мирон, развелся с соседкой? Али тебе молодая баба не понравилась?

- Баба, как баба, - степенно разъяснил мужик. - А только пословица не даром молвится: «Жениться - не напасть, да как бы, женившись, не пропасть... « Так оно в колхозе и получается. Одному мне хлеба с трудодней на полгода хватало. А с такой оравой - не успел оглянуться, а хлеба уже ни зерна не осталось... А потом дело обернулось еще лучше. Колхозный «голова» вызвал в канцелярию, оскалился и говорит: «С молодой женой тебя, дядя Мирон, поздравляю... Только должен тебя предупредить: как вы теперь с соседкой женились, то записал я вас как один колхозный двор. А на один колхозный двор полагается, по инструкции, которая нам из самого центра спущена, только одна усадьба, а не две. По такому законному поводу наш колхоз другую усадьбу у вас отберет»... Значит, не только хлеба не будет, а и картошки недохватка... Вот какая веселая свадьба получилася. Если женишься, то, стало быть, живи без хлеба и без картошки, вой волком и помирай с голоду!... Потому мы и развелись. Вот где собака зарыта. А что касаемо бабы, то я про нее плохого слова молвить не могу. Баба - как баба: молодая, работящая, со всеми причендалами, как и другие протчие бабы...

Так и расстроилась эта женитьба. Вдовые соседи остались жить порознь: каждый в своей хате, каждый на своей усадьбе.

Дважды перед многодетными вдовами мелькала надежда. Вот дети получат от колхоза или от государства материальную помощь. Жить с детьми-сиротами станет легче, и шансы вдов на повторное замужество повысятся. Но, мелькнув эти надежды быстро потухали.

Сначала это было тогда, когда в колхозах приступили к организации всяческих «колхозных фондов». Речь шла тогда и о фондах для сирот.

Но потом, в ответ на просьбы многодетных вдов, колхозные начальники разъяснили, что из этого фонда помощь может оказываться только круглым сиротам, у которых нет ни отца, ни матери. Но таких сирот в селе нет. Как только дети остаются круглыми сиротами, их забирают в город, в районный детский дом.

Другой раз эта надежда вдов на помощь для детей вспыхнула у них в связи с указом правительства о помощи многодетным семьям. После проведения всеобщей переписи в Советском Союзе в 1937 году правительство убедилось в том, что в результате коллективизации не только поголовье скота неслыханно сократилось, но также резко сократилось и людское «поголовье». И в целях поощрения рождаемости советское правительство издало указ о денежной помощи многодетным семьям, в которых было пять и больше детей.

Ряд многодетных вдов и вдовцов окрылились, было, надеждой на получение этого пособия. Детей будет содержать легче. Скорее можно будет восстановить нормальную семейную жизнь.

Но эти надежды, возбужденные указом правительства, быстро погасли.

Один вдовец с тремя детьми хотел жениться на вдове с двумя детьми. Предварительно навели справки о своих перспективах на получение пособия для многодетной семьи. В советских учреждениях вдовые люди получили разъяснение, что, в случае такого брака, они пособия все же не получат.

По инструкции пособие выдается только в том случае, если все пятеро детей в семье происходят от одних и тех же родителей. На сводных детей этот правительственный указ не распространяется...

Женитьба расстроилась.

(…)

Коммунисты вообще, а деревенские в особенности, ведут кочевой образ жизни. Они недолго удерживаются на одном месте: партийные комитеты беспрерывно «перебрасывают» их с места на место. Учитывая ситуацию колхозов, как «бабьего царства», партийцы при переезде на новое место службы своих жен обыкновенно с собой не берут. Цинично заявляют при этом: «Этого ,,добра» везде хватает»...

Жен своих они оставляют на месте, бросают их. А на новом месте работы они опять женятся на молоденьких девушках. В результате, в каждом селе, на каждом новом месте - новая жена: разбросанный гарем временных жен...

Многие деревенские начальники-коммунисты предпочитают поступать еще проще. Они вообще официально не женятся и не разводятся, а пользуются, как они выражаются, «колхозной клубничкой»... В «бабьем царстве», среди голодных колхозниц, в большинстве своем вынужденных жить без мужа, это занятие особых затруднений не встречает.

У «соломенных вдов», оставленных комиссарских жен, есть дети. Иногда немало детей: до четырех и даже больше.

Судьба этих детей незавидна.

(…)

Колхозники иронически называют этих брошенных детей «комиссарскими сиротами» или «детьми заслуженных большевиков».

Эти дети чувствуют себя брошенными на произвол судьбы, глубоко обиженными. Матери воспитывают их в духе острой вражды к отцам и к их новым женам.

При таких условиях взаимоотношения между родителями и детьми, между старыми и новыми женами принимают враждебно-скандальный характер.

Оставленная жена-колхозница старается встретить свою молодую соперницу и как тигрица всякий раз бросается на нее, с руганью, драться.

Один подросток из такой брошенной семьи чуть не проломил молотком голову своему отцу, комиссару...  

(…)

Колхозная канцелярия.

Заходит девушка. Она заявляет председателю жалобу на бригадира. Вместе с другой колхозницей они работали целый день, сделали одинаковую работу, выполнили дневную норму. Но бригадир-комсомолец записал ей в книжку только половину трудодня, а другой колхознице, ее «напарнице», полтора трудодня.

- Бригадир приписывает мои трудодни этой вдовушке. Потому - она ходит с ним в кусты спать... А я не хочу идти. Так он мои трудодни отнимает. Пусть этот кобель моими трудоднями за свои удовольствия не расплачивается...

«Голова» колхоза разгневался. Он не стал разбирать жалобу девушки-колхозницы. И даже не пообещал разобрать это дело впоследствии.

Он с грубой руганью набросился на девушку:

- Вы все жалуетесь на бригадира! Бригадир знает, что делает. На то я его и поставил бригадиром, чтобы он командовал вами... Вон отсюда: мне некогда заниматься вашими сплетнями!..

Бедная девушка поспешила уйти от разгневанного начальника...

Однажды шел я из села на ближайший поселок. Меня догнала девушка с этого поселка и всю дорогу была моей спутницей-собеседницей. Мы давно знали друг друга.

В беседе девушка скоро перешла от общих жалоб на колхозные порядки к сокровенным темам и доверила свои интимные заботы.

- Бригадиры-комсомольцы покою не дают, - жаловалась она. - На каждом шагу «пристают» к девушкам и вдовам... Ежели какая «податливая», то бригадир ей поблажки дает: трудодней побольше запишет... на часок до захода солнца с поля на свой огород отпустит... Если в город на базар его любезная пойдет, бригадир промолчит, колхозному председателю не доложит. А «неподатливых» баб бригадиры на каждом шагу притесняют и допекают...

На мой вопрос о председателе колхоза собеседница взорвалась бомбою:

- Председатель?! Чтоб его громом поразило!.. Пьяница-бабник.. Во много раз хуже бригадиров!... - кричала моя спутница, размахивая взволнованно руками. - Разжирел как боров... Всегда пьяный. Жену свою оставил в соседней деревне. А тут ни одной безмужней бабе покою не дает. Липнет как клей. Пристает, колхозный кобель, на каждому шагу... За бабьи «услуги» поблажки дает: соломы даст...  хлеба немного из колхозного фонда отпустит... лошадь даст зимой - за дровами съездить... А «неподатливым» - во всем и всегда отказ!.. Ежели баба ему не противится, то работу полегче даст: уборщицей в канцелярии или банщицей. Вот у нас банщица, к примеру. Раз в неделю попарит колхозных начальников: для них только баня и существует! А потом копается на своем огороде да ищет траву для своей коровушки. А трудодни начисляют. Не работа, а разлюли-малина... На хорошие должности «голова» только своих «зазноб» назначает: кухаркой, банщицей, буфетчицей, на птицеферму. Ну, а ежели ты на уступку начальнику-кобелю не идешь, то он тебе ничего из колхоза не даст. Вязанки соломы для коровы не отпустит!... На каждом шагу норовит тебя допечь и со света сжить... Прошлой зимой, в невыносимые холода, председатель выгнал вот таких «неподатливых» баб и девок на работу в лес. Мы должны были вытаскивать из непролазных сугробов громадные чурки и накладывать на сани. А потом перевозили эти дрова на водочный завод, за 20 километров, и там опять складывали дрова в штабеля. Поработали мы на такой непосильной работе, вспотели и простудились. Все слегли: заболели. А две девки так и не встали: померли... Вот как доканывают непокорных баб наши мучители. Настоящие тираны!..

Девушка смахнула рукавом набежавшую слезу, пошла молча...

Потом продолжала:

- Иной раз так подумаешь. Мне уже тридцать стукнуло. Мужа теперь все равно не найти. Зачем беречься-то?.. А тут другое на ум пойдет. Ежели не беречься - дети пойдут. Что с ними делать?! В колхозе даже с мужем детей так трудно кормить, так тяжко с ними приходится! А без мужа как их прокормишь?! И себе горе и детям мука... Прежде аборты разрешали в больнице делать. В аптеке тоже такие средствия были, чтоб детей не рожать. А теперь ничего этого нету... Девушка взглянула на меня смущенно пытливо. Заикаясь, спросила:

- А може в аптеках...  в больших городах...  и теперь...  такие средствия продают?..

Не мог я утешить девушку.

- Теперь таких «средсвий» нигде нет. И в больших городах тоже. После коллективизации, как подсчитало советское правительство, что людей в нашей стране осталось мало, так и распорядилось: прекратить везде и производство и продажу таких «средствий». Сталин велит советским женщинам рожать побольше детей. Правительству нужны и колхозники, и рабочие, и солдаты... 

- Велит рожать?! - опять вспыхнула девушка. - Чтоб ему Антонов огонь в это самое родильное место!.. Рожать?.. А где я мужа достану? Кто будет отцом-кормильцем для моих детей?.. «Отец родной» рожать велит, а колхозных ребят голодухой морит... И колхозные похабники тоже о детях не заботятся. Бабам покою не дают. А как только баба родит, то никакой ей помощи: ни от блудного отца, ни от колхоза. Мучься, баба, с ребенком, одна, как хочешь!... Нет, приживать детей от приблудных отцов... плодить «комиссарских сирот» в колхозе... это только матери на горькое горе и детям несчастным на лютую муку!..»

 

Огромную роль в растлении народа играли лагеря, через которые прошли миллионы и миллионы советских людей, и вся система которых была нацелена на одно – уничтожение человека в человеке, уничтожение достоинства, стыда, совести…

Приведём фрагмент воспоминаний Сезорко Мальсагова о нравах Соловецкого лагеря: «Самое большое благо, которым наслаждаются политические, это то, что их женам и детям не приходится соприкасаться с уголовницами. Общество этих женщин ужасное.

В настоящее время в Соловецких лагерях содержится около шестисот женщин. В монастыре они расселены в «женском здании» - в Кремле. На Поповом острове им полностью отведен барак №1, и часть других. Три четверти из них составляют жены, любовницы, родственницы и просто соучастницы уголовных преступников.

Официально женщин высылают на Соловки и в Нарынский район за «постоянную проституцию». Через определенные промежутки времени в крупных городах европейской и азиатской частей России против проституток предпринимаются рейды, с тем чтобы отправить их в концлагеря. Проститутки, которые при советском режиме объединились в своего рода официальные профсоюзы, время от времени устраивают в Москве и Петрограде уличные шествия, с целью протеста против рейдов и высылок, но это приносит мало пользы.

В характере и образе жизни женщин, представительниц шпаны, столько дикости, что их описание любому человеку, незнакомому с условиями соловецкой тюрьмы, может показаться бредом сумасшедшего. К примеру, когда уголовницы направляются в баню, они заранее раздеваются в своих бараках и, совершенно нагие, прогуливаются по лагерю под раскаты смеха и одобрительные возгласы соловецкого персонала.

Уголовницы так же, как и мужчины, приобщаются к азартным карточным играм. Но в случае проигрыша они вряд ли могут расплатиться деньгами, приличной одеждой или продуктами. Ничего этого у них нет. В итоге, каждый день можно наблюдать дикие сцены. Женщины играют в карты с тем условием, что проигравшая обязана немедленно отправиться в мужской барак и отдаться десяти мужчинам подряд. Все это должно происходить в присутствии официальных свидетелей. Лагерная администрация никогда не пресекает эти безобразия.

Можно представить себе то влияние, которое уголовницы оказывают на образованных женщин из контрреволюционного крыла. Самые отвратительные ругательства, вперемешку с которыми упоминаются имена Бога, Христа, Божьей Матери и всех святых, поголовное пьянство, неописуемые дебоши, воровство, антисанитария, сифилис - этого оказывается слишком много даже для очень сильного характера.

Послать честную женщину на Соловки - значит в несколько месяцев превратить ее в нечто похуже проститутки, в комок безгласной, грязной плоти, в предмет меновой торговли в руках лагерного персонала.

Каждый чекист на Соловках одновременно имеет от трех до пяти наложниц. Торопов, которого в 1924 году назначили помощником Кемского коменданта по хозяйственной части, учредил в лагере официальный гарем, постоянно пополняемый в соответствии с его вкусом и распоряжениями. Красноармейцы, охраняющие лагерь, безнаказанно насилуют женщин.

По лагерным правилам, из числа контрреволюционерок и уголовниц ежедневно отбирают двадцать пять женщин для обслуживания красноармейцев 95 дивизии, охраняющей Соловки. Солдаты настолько ленивы, что арестанткам приходится даже застилать их постели.

Старосте Кемского лагеря Чистякову женщины не только готовят обед и чистят ботинки, но даже купают его. Для этих целей обычно отбирают наиболее молодых и привлекательных женщин. И чекисты обходятся с ними так, как им вздумается.

Все женщины на Соловках поделены на три категории. Первая - «рублевые», вторая - «полрублевые», третья - «пятнадцатикопеечные» (пятиалтынные). Если кто-либо из лагерной администрации хочет «первоклассную» женщину, т. е. молодую контрреволюционерку, прибывшую в лагерь недавно, он говорит охраннику: «Приведи мне «рублевую».

Порядочная женщина, отказывающаяся от «улучшенного» пайка, который чекисты назначают своим наложницам, в скором времени умирает от недоедания и туберкулеза. Особенно часты такие случаи на Соловецком острове. Хлеба не достает на всю зиму. До тех пор, пока не начнется навигация и не будут привезены новые запасы продовольствия, и без того скудные пайки урезаются почти наполовину.

Чекисты и шпана заражают женщин сифилисом и другими венерическими заболеваниями. О том, насколько широко распространены на Соловках эти болезни, можно судить по следующему факту. До недавнего времени больные сифилисом (и мужчины, и женщины) располагались на Поповом острове в специальном бараке (№ 8). Но их количество возросло до такой степени, что за несколько месяцев до моего побега барак № 8 уже не вмещал всех больных, и администрация сочла наилучшим способом разрешения проблемы их переброски в другие бараки, занятые здоровыми людьми. Естественно, это привело к быстрому увеличению числа зараженных.

Если домогательства чекистов наталкиваются на сопротивление, они совершают оскорбительные выпады против своих жертв.

В конце 1924 года на Соловки была прислана очень привлекательная девушка-полька семнадцати лет. Ее, вместе с родителями, приговорили к расстрелу за «шпионаж в пользу Польши». Родителей расстреляли. А девушке, поскольку она не достигла совершеннолетия, высшую меру наказания заменили ссылкой на Соловки сроком на десять лет.

Девушка имела несчастье привлечь внимание Торопова. Но у нее хватило мужества отказаться от его отвратительных предложений. После этого Торопов приказал привести ее в комендантскую, обвинив в «укрывательстве контрреволюционных документов», раздел донага и стал обыскивать на глазах у всей лагерной охраны, исследуя с особой тщательностью те части тела девушки, где, как ему казалось, лучше всего можно было бы «упрятать документы».

В один из февральских дней в женском бараке появился пьяный чекист Попов в сопровождении нескольких своих коллег (тоже пьяных). Он забрался в постель к мадам Икс. Эта дама принадлежала к наивысшим кругам общества и была сослана на Соловки на десять лет после расстрела мужа. Попов стащил ее с постели и сказал: «Не хотите ли прогуляться с нами за проволоку?» (для женщин это означало быть изнасилованной). Мадам Икс находилась в бреду до следующего утра.

Необразованных и полуобразованных женщин из контрреволюционной среды чекисты нещадно эксплуатировали. Особенно плачевна была участь казачек, чьих мужей, отцов и братьев расстреляли, после чего они и были сосланы».

По воспоминаниям другого, уже колымского, заключенного Ивана Павлова, в лагерях  женщин часто принуждали к сожительству - конвоиры, уголовники, бригадиры, лагерная обслуга. Случалось, они по своей воле вступали в интимные связи с мужчинами и становились матерями.

Женщинами-заключенными подчас и торговали. Продавцами выступали конвоиры, покупателями - освобожденные уголовники, которых оставляли на Колыме работать. Ольга Шатуновская в своих воспоминаниях описала, как ее, заключенную магаданского лагеря, продали шоферу из поселка Атка. Ухажер - бывший уголовник, пытался «по-хорошему» закрутить с ней роман с помощью конфет и печений. Когда она отказала, в ход пошли деньги, а после - угрозы. «Однажды вели нас с работы в лагерь. Впереди, сзади и посередине - конвой. Но как-то расступились они. А  шоферы из рядом стоящих машин  стали выхватывать женщин и бросать в кабины своих грузовиков. Спасались те, кто притворялся старухами под своими платками. Или кому удавалось вырваться и убежать», - свидетельствовала Шатуновская.

Евфросиния Керсновская вспоминала, что одно из самых жутких впечатлений за время её почти двадцатилетней одиссеи по самым страшным ссылкам и лагерям были т.н. «малолетки»: «Прежде всего, я присмотрелась к малолеткам. Здесь, на пересылке, - это нечто совсем иное! Они лишь немногим старше тех девочек-колхозниц, которые и теперь еще, на нарах, рядом со мной, испуганно жались к стенке. У этих грусти и испуга и в помине нет!

Их наряды (если нарядами можно назвать ту мишуру, назначение которой доказать, что они одеваются не для того, чтобы работать, а «зарабатывать» - отнюдь не руками), их завивки перманент, обесцвеченные перекисью, их крашеные губы, подведенные гла­за и выщипанные брови не гармонировали с еще детскими чертами лица и детской фигурой, зато впол­не гармонировали с неизменной папиросой, хрипловатым голосом и манерами, свойственными проститут­кам низшего пошиба.

Что же касается их разговоров...

Мне казалось, что я выросла отнюдь не под стеклянным колпаком. В свое время, преодолевая отвращение, я знакомилась с порнографической литературой, которая, надо признаться, была очень распространена в городах Румынии и Бессарабии, не считая романов, печатавшихся «подвалом» в таких грязных газетах, как «Бессарабская почта». Но когда я слушала разговоры этих «детей», у меня к горлу подкатывало, как при тошноте.

Разумеется, я знала о существовании однополой любви, бывшей одной из излюбленных тем романов двадцатых годов, но знала, как о кольце Сатурна: оно так далеко, что это нереально. Даже теперь, лежа на верхних нарах и наблюдая за поведением и жестами этих малолеток, я не понимала пантомимы отдельных парочек. Зато слышала их разговоры. Если их сквернословие вызывало у меня отвращение, то цинизм этих детей привел меня в ужас! Откуда, Боже мой, берутся эти развращенные, испорченные до мозга костей дети? Пока я безуспешно ломала свою голову над этим вопросом, ответ пришел сам собой.

Вначале одна из девочек новичков-малолеток, затем другая, третья, отделившись от стенки, робко подползли к краю нар. Их широко раскрытые глаза и рты указывали на любопытство, а то, как они закрывали ладошкой рот, сжимали руками щеки и охали, указывало на испуг, смешанный с восторгом и завистью.

Они были заворожены и буквально застыли, впиваясь глазами в бесшабашное веселье этих бесстыжих тварей. Насторожив уши, они вслушивались, как те из девчонок, которых брали на кухню в качестве подсобных рабочих, не жалея красок на описание, рассказывали, когда, где и, главным образом, как они устраивались с тем или иным из поваров и что им после сеанса дали пожрать.

«Воспитание» малолетних правонарушительниц уже началось. А Христос говорил: «Истинно говорю вам: лучше с жерновом на шее упасть вам в омут, чем соблазнить единого из малых сих!» Он не рассчитал, что слишком много потребовалось бы жерновов...

О населении этой пересылочной тюрьмы я так и не смогла составить какое-то определенное мнение: состав ее непрерывно менялся. В закоулке у двери обосновались маленькие колхозницы и я.

Вот вливается новая группа малолеток. Та же экстравагантная, дешевая мишура, те же обесцвеченные перекисью кудри, та же циничная похабщина:

- Ты из Искитима? Мариинска? Встречала там Витьку Воропая? С Урала? Там у меня был знатный ё... Мишка-Дышло, все мне завидовали. Попадешь на Дальний Восток, может, встретишь Яшку-Три Ноги, передай ему привет!

Казалось, в свои 15 лет они уже знали «все и вся»:

Час разлуки, час свиданья –

Им ни радость, ни печаль;

Им в грядущем нет желанья,

Им прошедшего не жаль.

Не знаю, это ли подразумевал Лермонтов, но сам Демон, отец Зла, о лучшем материале и мечтать не мог!»

А ещё в лагерях рождались дети… И к ним система была не менее беспощадна, чем к их родителям. Среди 30-летних лагерниц подчас находились отчаянные, кто специально шел на связь со случайными мужчинами, чтобы забеременеть. Среди таких, в основном,  были те, кто имел большие сроки заключения. Они знали, что при освобождении через 10 лет уже не смогут иметь детей. И шли на унижение, надеясь не остаться бездетными - одинокими на старости лет. Поэтому пытались в окружающем презрении со стороны надзирателей и в нечеловеческих условиях жизни выносить ребенка. А после родов - лишались его, скорее всего, навсегда.

Сразу после родов ребенка забирали от матери в детский дом. Кое-где из-за экономии средств на детское питание, матерям, как их называли в лагерях, «мамкам» давали возможность кормить свое дитя пять раз в сутки. При этом без выполнения стопроцентной нормы на работах женщин к кормлению не допускали. По достижении годовалого возраста  матери больше не могли посещать детей. Часто их отправляли в другие лагеря. «Теоретически, отбыв срок, они имели право забрать своих детей, -вспоминала Керсновская, ставшая крестной матерью сына внучки легендарного адмирала Невельского, ровно по описанной выше причине решившейся на подвиг рождения ребёнка в лагере и разлучённой с ним даже без предупреждения. - На практике же матери не хотели брать ребенка, не имея уверенности, что это их ребенок. Несчастные дети! Несчастные и матери. У одних отняли прошлое, у других - будущее. У всех - человеческие права...»

 

Зато уголовники чувствовали себя в пролетарском государстве хозяевами жизни. В системе ГУЛАГ существовало разделение зэков на социально-близких и социально-чуждых. Чуждыми оказывались классовые враги: «кулаки», священство, дворяне и т.д. – политические. Уголовники же, происходившие из «пролетариев», попадали в категорию социально-близких, что позволяло им пользоваться неизменными преференциями перед политическими, лишёнными всяческих прав. Последних лагерное начальство всецело отдавало на растерзание блатарям, делившимися с ним своими «трофеями» и всегда умевшими договориться. Уголовников в ГУЛАГе ставили не только бригадирами, но и заведующими культурно-просветительскими частями. Об их перевоспитании на «великих стройках» восторженно трубили, воспевая их и, конечно, самих «воспитателей» бесстыжие деятели советского «искусства». Памятником этого служит книга «Беломоро-балтийский канал», написанная Горьким в соавторстве с другими «литераторами».

Социально-близкие уголовники оказались власти с первых дней революции, когда Временное правительство выпустило их из тюрем, отдав им на разграбление всю Россию. Ещё ближе оказались они власти большевистской, делавшей ставку на шваль, как декларировал Ленин. Уголовники сделались властью и стали составлять законы под себя. Сама идеология строилось на том, что уголовник лишь жертва среды, и не он виноват в том, что встал на преступный путь, но довёдшие его до этого классы-эксплуататоры. Эти идеи озвучивались видными большевистскими юристами.

Естественно, нашёл себе отражение такой подход и в законодательстве. Если политические получали сроки по 10-25 лет, если за кражу у государства (приравниваемую к политике) давалось в среднем по 15 лет, то за кражу у частного лица (в том числе, грабёж квартир) преступник мог отделаться всего лишь годом заключения.

Вышеуказанное положение приводило к подлинной эпидемии краж и грабежей, о чём свидетельствуют многочисленные воспоминания. Вот, в частности, любопытный эпизод из воспоминаний княгини Н.В. Урусовой, относящийся к последним предвоенным годам: «По улицам ходить страшно. Такое воровство, такие разбои, о которых и не слыхано, думаю, ни в одной стране. Подрежут сумку бритвой или карман и всё вытащат так ловко, что и не почувствуешь. Если вы видите, что у кого-нибудь крадут, сказать не можете. Вас в лучшем случае если не убьют через день-два сообщники воровских шаек, то изуродуют. Я знаю факт, когда неосторожная девушка крикнула: «Гражданин, у вас из кармана тянут». Не прошла она нескольких шагов, как мальчишка лет 16-ти бритвой срезал ей нос и скрылся. Бывало, если боишься чего-нибудь и увидишь царского солдата, то чувствуешь опору и защиту, но в советах, если вы одна на улице и идёт красноармеец, то быстро, кто верит, творит молитву, а неверующий от страху замечется, чтоб скрыться. Пусть опровергает, кто хочет, а это истинная правда».

В 20-30-е годы преступность буквально захлестнула крупные города СССР. Следует добавить, что проводимые большевистской властью регулярные амнистии касались исключительно уголовников, для политических снисхождения не было. Уголовники же, едва освободившись, принимались за старое, и милиция сбивалась с ног, не успевая снова и снова изолировать их от законопослушных граждан. И как тут не согласиться с сакраментальным определением Ивана Ильины: «Революция есть узаконение уголовщины и политизация криминальной стихии».

О характере применения советских законов непреложно свидетельствует на двух примерах уже цитированный нами Т. Чугунов: «Обреченные на медленное умирание, голодные колхозники пытаются защищаться от такой мучительной вынужденной смерти мелкими кражами колхозных продуктов. Однажды мне пришлось наблюдать, как колхозный кладовщик отлучился на минутку, не замкнув склада, а колхозник юркнул в склад и с лихорадочной быстротой успел насыпать себе два кармана зерна…

…Прежде, в доколхозной деревне, о таких «преступлениях», как «воровство колосков» или «кража муки у лошадей», никто не слыхал. Не только самостоятельный крестьянин был сыт. И батрак был сыт. Поэтому ему и в голову не могла прийти мысль - воровать муку у хозяйских лошадей, которых он кормит. Деревенские ребятишки часто рвали в поле, на ближайших полосах, колоски незрелой ржи и поджаривали их: это было лакомство для детей. Но никто из крестьян это «преступлением» не считал. Детей за это не наказывали и не ругали.

А теперь в социалистическом государстве за это «воровство» осуждают на многолетнее заключение в лагерях. Причем, осуждают «хозяев» этой колхозной земли, которым она будто бы «передана на вечно». Осуждают тех работников, которые своим тяжелым трудом вырастили колхозную ниву. Теперь земледельцев на много лет отправляют в лагерь за воровство одной корзинки картофеля на колхозном поле.

Мелкие кражи часто ведут колхозников в лагерь. А оттуда для многих возврата нет. Для большинства заключенных лагерь - это верная смерть: советский суд дает сроки большие, а условия жизни там ужасные.

- Отправлен в лагерь и сгинул без вести, - часто сообщают колхозники о судьбе своих односельчан.

(…)

Один шофер, служащий райисполкома, рассказывал: как-то, будучи совершенно пьяным, он на грузовике «мчался как угорелый», «хотел попугать баб», налетел в деревне на толпу колхозниц и «раздавил трех баб сразу»...

Шофер рассказывал об этом со смехом, как об очень забавном приключении... Духом бесшабашного произвола и безграничного пренебрежения к людям прониклись не только большевистские начальники, но и их челядь. Родные погибших пожаловались, был суд. Шофер-убийца был приговорен к шести месяцам принудительных работ, без тюремного заключения и с выполнением работ по месту службы. Фактически «наказание» свелось только к штрафу: к отчислению 25% полугодичного жалованья в пользу государства.

Таким образом, в коммунистическом государстве за двадцатиминутное опоздание на работу и за убийство трех людей наказание одинаковое...

За горсть колосков с колхозного поля советский суд карает голодного хлебороба неизмеримо строже (многолетним заключением в лагере!), чем бандита-самодура за убийство трех людей...

В Советском Союзе такой «правопорядок» называется: «советская законность», «правопорядок социалистического гуманизма»...»

 

Последней каплей духовно-нравственного разложения народа была реализация в масштабах целой страны рецепта Петра Верховенского о спайке своей «пятёрки» кровью невинно убитого Шатова. Сколько малых и больших собраний, сколько митингов и массовых демонстраций проходило в Советской стране под лозунгами «уничтожить», «раздавить», «расстрелять» - «врагов», «вредителей», «шпионов», «кулаков», «попов», «агентов»… «Да здравствует ОГПУ!» «Никакой пощады врагам!» «Ату! Ату!» - эту команду вложили в умы и рты, да так, что повторяющие её чувствовали себя вершителями судеб «предателей», как зрители Колизея, опускавшие и поднимавшие пальцы. Конечно, в тех толпах были и такие, кто пришли просто из страха, по разнарядке, спущенной их учреждениям. Но сколько же было и – верящих! Таких, кто взаправду уверовал в то, что их великой стране грозят страшные западные интервенты и их внутренние пособники, которых необходимо уничтожить во имя спасения страны, во имя светлого коммунистического будущего. Смерть же им! Смерть! Смерть! Захлебывались воплем активисты, захлёбывалась печать… Если посмотреть кадры хроники, то по лицам, мелькающим на подобных мероприятиях, становится очевидно произошедшее перерождение душ. Людей на этих кадрах нет. Есть послушные роботы: одни – наэлектризованные ненавистью, другие – сломленные, запуганные, с навсегда погасшими глазами и душами.

Созданная система тотального доносительства (вплоть до того, что, если три человека собрались, и один высказал крамолу, то тот из двоих, кто не донесёт, будет осуждён за недонесение), страха, взаимного подозрения глубоко отравила человеческие души. Донос стал нормой жизни, используемый расчеловеченными людьми для самых примитивных целей – как, например, сведение личных счётов или приобретения комнаты соседа в коммуналке.

И ещё добивали семьи – вынуждая жён отрекаться от мужей, мужей от жён, детей от родителей, чтобы не оказаться в «членах семьи врага народа», не перечеркнуть своё будущее, не погибнуть самим. Культивируя примеры предателей и доносчиков типа Павлика Морозова. Разрывая без пощады родственные узы, сея недоверие даже между членами одной семьи, растаптывая самое святое. Обрекая детей «врагов народа» на сиротство в спецзаведениях, где они, не совершившие ещё никакого проступка, уже рассматривались, как «преступники», на которых заводились специальные «дела», за которыми следили, которым постоянно напоминали о «преступлениях» родителей, склоняли к сотрудничеству и т.д. Приведём лишь одну печальную историю из воспоминаний Е.А. Керсновской: «Это была толстая старуха, еще молодящаяся. К этому времени уже вольнонаемная, отсидевшая положенные ей, как члену семьи, восемь лет без вины и даже без суда, по Особому совещанию. Ее мужа, видного партийного работника, забрали в 1937 году за то, что он поддерживал связь со своей престарелой матерью, жившей в глубокой нужде во Львовской области (тогда это была Польша). Он ей послал посылку, что расценили как шпионаж. С европейской точки зрения это трудно понять: знать, что муж ни в чем не виноват и все же - в тюрьме (о том, что он расстрелян, она узнала лишь через 18 лет), что он объявлен врагом народа. Продолжать ходить на работу, отправлять ежедневно тринадцатилетнюю дочь в школу и не знать, увидишь ли ее вечером...

Однажды пришел дворник:

- Внизу - из милиции: хотят проверить по паспорту вашу прописку.

Накинув платок, спустилась.

- Садитесь в машину. Проедем до отделения.

- Но я не могу уйти из дому, дочка в кино, а у нее нет ключа!

- Оставьте ключ дворнику. Кроме того, через пять минут вы будете дома!

Домой она не вернулась. Когда дочка пришла из кино, квартиру уже опечатали. Девочке сказали:

- Твой отец - враг народа. Твоей матери предложили выбирать: отречься от мужа и жить с дочерью или бросить дочь и переехать к мужу в ссылку. Мать тебя бросила, но ты не плачь - она твоих слез не стоит! Она поступила гадко, эгоистично, но комсомол тебе заменит недостойных, покинувших тебя, родителей!

Девочка озлобилась на родителей, особенно на мать:

- Как у нее хватило духу бросить меня и пойти с мужем, зная, что он - враг народа?! А в НКВД...

- Ага! Ты знала, что муж - изменник, и не выполнила своего долга - не донесла?! Мы полгода терпеливо ждали, чтобы совесть в тебе проснулась... Теперь пеняй на себя!

Этап жен изменников Родины везли малой скоростью с большими остановками. За хлебом, за водой женщины ходили под конвоем. Кто-то где-то подобрал лоскут бумаги, у кого-то нашелся кусочек графита. Так Александра Михайловна Флисс написала письмо своей матери в Куйбышев. Осталось лишь его отправить. В Омске она пошла за кипятком. Конвоир следовал за ней по пятам, но все же на обратном пути она успела бросить записку девочке лет пяти. Самое удивительное, что письмо нашло адресата! Отец девочки увидел, как та подняла записку, и переслал ее, вложив в конверт и свою приписку: «Не отчаивайтесь, мамаша! Ваша дочь здорова и среди хороших людей!»

Старушка поспешила в Москву за внучкой, но та не захотела ее и слушать! Голодная, изменившаяся до неузнаваемости, в нетопленой комнате, она заявила:

- Знать вас не желаю! Все вы бесчестные, бессердечные люди! Партия и комсомол обо мне позаботятся! Но я никогда, никогда не прощу маме того, что она меня бросила и пошла жить к мужу, хотя и знала, что он предатель и враг народа!

Много времени прошло, пока правда - ужасная, жестокая правда - дошла до ее сознания. Она, разумеется, поняла, жертвой какого подлого обмана она стала, но «опавшие цветы на куст не возвращаются». Любовь к матери разбилась вдребезги. Как она ни старалась склеить эти осколки, результат этих стараний оказался ничтожен.

- Я всего лишилась: мужа, друзей, положения в обществе, привычного жизненного уклада, молодости... Я пережила унижение, страх, нужду, неволю. Все это я могу простить. Даже - забыть. Но они отравили душу моего ребенка... Этого простить нельзя!»

В 1936-38 годах «Пионерская правда» вслед за «старшими» газетами пестрела призывами к расправам и здравицами вождям.

Вот, фотография – на пионерском сборе школы №232 вожатая Соня Кукушкина зачитывает ребятам приговор Верховного Суда. Внизу заметка четырёх пионеров-четвероклассников: «Весь народ нашей большой и могучей страны требовал от суда, чтобы подлые убийцы, изменники и шпионы были уничтожены. Мы, пионеры, тоже этого требовали. И суд выполнил волю всего нашего народа и лучших людей мира». «Мы, воспитанники Славянского детгородка, обещаем повысить нашу бдительность и помогать советской разведке громить врагов народа!», - клялись школьники Донбасса. А школьники Буся Куперман, Роза Щербо, Маня Винник, Валя Стаханова и Юра Литвиненко написали заметку «Фашистским лакеям – никакой пощады!»: «Наш отряд носит имя незабвенного Сергея Мироновича Кирова, которого убили проклятые троцкистско-бухаринские бандиты. Они покушались на жизнь нашего родного и любимого Иосифа Виссарионовича Сталина. Советский суд вынес справедливый приговор этим изменникам и предателям. От всей души приветствуем приговор советского суда. Советская разведка под руководством товарища Ежова по конца разоблачит всех врагов народа, и на нашей советской земле не останется никого из этих фашистских отбросов». И чем, спрашивается, подобное растление детских душ в большом лагере отличалось от растления малолеток в лагерях малых? Две московские пятиклассницы написали Ежову письмо: «Дорогой Николай Иванович! Вчера мы прочитали приговор над сворой право-троцкистских шпионов и убийц. Спасибо, товарищ Ежов, за то, что вы поймали банду притаившихся фашистов, которые хотели отнять у нас счастливое детство. Спасибо за то, что вы разгромили и уничтожили эти змеиные гнёзда. Мы Вас очень просим беречь себя. Ведь змей-Ягода пытался ужалить Вас. Ваша жизнь и здоровье нужны нашей стране и нам, советским ребятам. Мы стремимся быть такими же смелыми, зоркими, непримиримыми ко всем врагам трудящихся, как Вы, дорогой товарищ Ежов!» Подрастала смена… Подрастало поколение, духовно и нравственно вывернутое наизнанку.

 



Возврат к списку


    
Система электронных платежей