Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:
Подписка на рассылку

А.Клингер. Соловецкая каторга (Записки бежавшего). Часть 4/2-5/1

01.04.2017

А.Клингер. Соловецкая каторга (Записки бежавшего). Часть 4/2-5/1

«Контрреволюционеры» не только отдают все свои силы, весь свой труд в жертву ненасытному ГПУ и его соловецким агентам. Соловецкие узники обязаны и развлекать лагерную администрацию.

Для этого и устроен (в бывшей ризнице) «Культпросвет» — «культурно-просветительный» блефф, яркими большевистскими плакатами, портретами богов коммунистического Олимпа, громкими словами прикрывающий свое убо­жество.

Столп и утверждение вообще всего советского строя — реклама, бешеное раздувание «великих завоеваний октябрьской революции», хотя бы эти завоевания и ограничивались бы развитием людоедства, поголовной неграмотности и венерических заболеваний. Тем же целям саморекламы служит и соловецкий «Культпросвет»: «Европейская кровавая буржуазия разносит небылицы о Соловках, а в лагере даже культурная работа ведется!..»

Ведется же она так:

К принудительному труду в «Культпросвете» насильно привлекаются художественные силы из числа заключенных (в лагере довольно много пи­сателей, артистов, художников, музыкантов, певцов; обычно вся вина этих «контрреволюционеров от искусства» заключается в том, что они бесстрашно защищали старые традиции литературы, живописи, музыки и театра от бездарно-футуристических наскоков советских «гениев» типа Меерхольда). Эти подневольные культурные работники в правах и обязанностях ничем не отличаются от помещичьих трупп эпохи крепостного права.

Их заставляют выступать в пошлых агитационных спектаклях и концертах, лубках и пьесках, идеализирующих советскую власть и лагерную жизнь. Нашлись среди заключенных актеров и подхалимы, «зарабатывающие» расположение к себе администрации эксплуатацией труда и таланта других артистов, вынужденных под угрозой репрессий развлекать чекистов подлинной игрой и смехом сквозь слезы. Таковы, например, артист драмы Борин, человек не без театральных способностей, но нравственно павший, пьяница и плут, и некий Арманов, шарлатан и полнейшая бездарность, что, однако, не  мешает ему выдавать себя за артиста известного московского театра Корша.

«Культработники» сведены в особый «Коллектив». Эта трагикомическая организация носит название, как нельзя более ярко иллюстрирующее ее удель­ный художественный вес: «Хлам».

Это, вполне официальное наименование, получилось в результате пресловутого советского сокращения слов: х(удожники), л(итераторы), а(ртисты), м(узыканты). Весь трагизм, вся бездна издевательства над настоящим искусством станут читателю понятными, если сказать, что довольно продолжитель­ное время в пошлых балаганах «хлама» вынужден быль участвовать даже известный Карпов, бывший режиссер петроградского Александринского театра!

В противовес «хламу» чекисты создали при том же «Культпросвете» и коллектив уголовных «артистов», присвоив ему название — «свои». Те­атральная и просветительная деятельность «шпаны» направлена, главным образом, к осмеянию и поруганию «антилигентов». Администрация деятель­но поддерживает этих «своих» и травлю ими «каэров».

Кривляние, клоунские выходки на сцене «Культпросвета» ненормально бод­рящихся, загнанных и голодных «каэров» производит жалкое впечатление. Громадное большинство заключенных-интеллигентов не посещает «культпросветских» спектаклей и концертов. Никогда не забуду, с какой душевной горечью сказал мне как-то один из моих товарищей по «рабочей роте», вид­ный русский профессор:

— Бывать в «Культпросвете»? Но зачем? Чтобы еще глубже понять весь безысходный ужас своего положения? Чтобы это издевательство над театром, над искусством лишний раз напомнило, что ты — бессловесный скот? Будь все они прокляты!..

Спектакли, концерты и лекции, рассчитанные на пускание пыли в глаза, ГПУ и развлечение соловецких помпадуров, бывают бесплатные и платные. В первом случае чекисты набивают бывшую ризницу заключенными, заставляя их выслушивать многочасовую чушь коммунистических кликуш. Во втором, когда ставятся глупые, часто непристойные фарсы, зал переполнен администрацией и заключенными-спекулянтами, устраивающимися и на Соловках с возможным комфортом.

Эти платные спектакли снова убийственно для самих же большевиков подчеркивают основной мотив соловецкого быта: имеющий деньги нэпман даже в концентрационном лагере живет «как дома».

Демагоги, «равенство» своей программы превратившие в небывалый гнет меньшинства над большинством, то же неоспоримое «завоевание октября» ввели  и тюрьму!

«Культпросвет» получает из центра несколько журналов и газет: «Безбожник», «Известия ВЦИКа», московскую и петроградскую «Правду» и др.

Благодаря нерегулярному сообщению летом и полному прекращению всякой связи с материком зимой газеты эти приходят часто несколько месяцев спустя по их выходе в Москве или Петрограде, а потому их никто не читает. Зато большим успехом пользуется литература религиозная. Кому-то из заключенных  удалось с большим трудом и риском провести в лагерь отдельные главы из Евангелия; главы эти очень быстро в сотнях рукописных копий разошлись по «рабочим ротам».

Абсолютная невозможность хотя бы в скудной степени удовлетворить ум­ственные запросы тягостно отзывается на заключенных. Я знал людей, некогда бывших гордостью столичных интеллигентных кругов, которые после 2-3 лет пребывания на Соловках разучивались писать!

Я до сих пор не могу понять, для чего в соловецком лагере существует «лазарет». Приходится и его отнести всецело в общую, не лишенную из­вестной стройности, систему потрясающего надувательства и своего, и чужих народов соловецкой «гуманностью».

«Лазарет» находится в ведении т.н. «Санитарной части ГПУ». Послед­няя, однако, ничем не помогает своему детищу. Соловецкий «лазарет» не имеет денег, не имеет нужного персонала.

По причинам, о коих мне уже приходилось говорить выше, прибывающие в лагерь в числе заключенных настоящие врачи всячески скрывают свою профессии. «Лечение» больных поручается «Управлением» так называемым «липовым докторам» — самозванцам из санитаров и ротных фельдшеров в лучшем случае, или просто уголовного сброда — в худшем. Taкие само­званцы предъявляют в лагере фальшивые или украденные документы и назна­чаются на ответственные должности в «лазарете».

Редко, правда, но бывают такие случаи, когда лечением заключенных за­нимается настоящий врач или более или менее толковый самозванец, кое-что в медицине понимающий. Но могут ли приносить должные плоды усилия таких врачей, если в «лазарете» даже йода, ваты, бинтов почти никогда нет, если спирт для нужд «лазарета» регулярно выпивается чекистами, если палаты за­сыпаны пылью, грязью, вшами, если «лазарет» отапливается в той же мере, как и «рабочие роты», если, наконец, при любой болезни выдается все тот же неудобоваримый паек, черствый черный хлеб, вонючий суп, гнилая треска? По соловецким законам, рассчитанным на демонстрирование их заграничным рабочим делегациям, лагерный врач должен освобождать больных или нетрудоспособных заключенных от работ, выдавая им соответствую­щее удостоверение.

Но понятия «болезнь» и «нетрудоспособность» нигде так не растяжимы, как на Соловках. Если у вас туберкулез в последней стадии, это далеко не значит, что вас оставят в покое умирать. Ежедневно чины «Команды надзора» выгоняют на работы явно больных людей.

Освобождение от работ чрезвычайно редко практикуется в лагере: «липовые врачи», действующие в тесном контакте с чекистами, считают даже смертельную болезнь заключенного «злостной контрреволюцией», которую следует карать двойной порцией работы; настоящие врачи остерегаются выдавать удостоверения об освобождении от работ по болезни, опасаясь навлечь на себя модное в лагере обвинение в «пособничестве злостному отказу от работ».

Кроме того, да не подумает читатель, что медицинские свидетельства действительно облегчают положение больного на Соловках. Скорее наоборот, что видно хотя бы из такого примера (примеров таких — тысячи; вообще, иллюстрируя свой рассказ тем или иным фактом, я останавливаюсь на нем отнюдь не по причине его исключительности, в лишь потому, что я был участником или очевидцем его). Сидел в лагере некий Грюнвальд, немец-агроном, германский поддан­ный. Грюнвальд очень плохо понимал по-русски, почти не говорил на этом языке, что, однако, не помешало ГПУ назвать его «организатором контрреволюционно-шпионского заговора» и прислать в Соловки. Летом 1925 года Грюнвальд, человек вообще нездоровый да еще просидевший долгое время в десятках советских тюрем, заболел и заявил командиру своей роты, что не может работать.

Это показалось чекистам «злостной контрреволюцией». Чины «Команды надзора», угрожая револьверами, приказали «немецкому буржую» выйти на работу, тот имел мужество отказаться, ссылаясь на свою болезнь, очевидную и для чекистов. Тогда один из надзирателей, латыш Сукис, жестоко избил больного Грюнвальда. Несчастный агроном долгое время пролежал в своей роте в бессознательном состоянии, облитый кровью.

Придя в себя, Грюнвальд кое-как дотащился до «лазарета» и как-то упросил доктора осмотреть его и выдать ему медицинское свидетельство об искалечивших его побоях. Получив нужную ему бумагу, Грюнвальд за­явил, что, Бог даст, ему удастся вырваться с Соловков, приехать на ро­дину и предать гласности имеющийся у него документ о зверских насилиях чекистов над больными заключенными.

Этого было достаточно, чтобы Грюнвальда посадили в устроенный в самом Кремле «изолятор» (карцер). А вскоре агронома обвинили в желании бежать на лагеря и приговорили к месяцу в знаменитом «строгом изо­ляторе» не менее знаменитой «секирки».

Везти на место пыток Грюнвальда (он, еще не оправившись от болезни и побоев, не мог идти) было поручено тогдашнему «Заведующему рабсилой» (учетом и распределением рабочей силы) Иванову, бывшему прапорщику и офицеру белой армии, донскому казаку. Не доверяя Иванову, администрация по­садила рядом с агрономом конвоира, того же латыша Сукиса.

Лошадью правил Иванов. Приблизительно, на полпути до «Секирки» (12 верст от Кремля) бывший прапорщик услышал приказание Сукиса: «Остановись!»

Не успел Иванов натянуть возжи и спросить о причине внезапной оста­новки, как сзади него раздался выстрел. Оглянувшись назад, он увидел револьвер в руках латыша и падающее на землю тело убитого Грюнвальда. По положению трупа и току крови можно было заключить, что выстрел был произведен в затылок лежавшего лицом к телеге  агронома...

Вернувшись в Кремль, Сукис доложил, что «Грюнвальд пытался бежать, был мной настигнут и убит, после предупреждения и приказания «остановиться».

Вот к каким результатам приводят соловецкие медицинские свидетельства.

Понятно, что подавляющее большинство больных избегают лазарета, преодолевая болезнь или умирая в «рабочих» ротах», режим и обстановка которых ничем не отличаются от лазаретных. Понятно также, почему смерт­ность на Соловках непрерывно прогрессирует. Заключенные умирают со­вершенно беспомощно, главным образом, от цынги, туберкулеза, систематического недоедания, малярии, разрыва сердца. Очень много случаев психических заболеваний. «Шпана» и значительная часть чекистов служит рассадником венерических болезней, весьма распространенных в лагере.

Ниже я буду говорить, какое наказание постигает каждую забеременевшую на Соловках женщину из числа заключенных. Пока упомяну только, что в лагере имеется акушерка, «каэрка», но ей запрещено оказывать помощь роженицам.

Есть среди заключенных и зубные врачи (между прочим,  некий Маливанов из Москвы), но в виду полного отсутствия инструментов и лекарств они ничем не могут помочь своим товарищам по заключению.

Когда Россию постиг необычайный голод и американская благотворительная организации покрыли всю страну густой сетью питательных пунктов (т.н. «Ара»), доктор Маливанов был переводчиком в московском складе «Ара», совершенно безвозмездно помогая американцам в их святом деле. Когда же, выражаясь советским языком, голод был «ликвидирован» и  весь иностранный штат «Ара» отбыл в Америку, доктора Маливанова и целый ряд других русских сотрудников «Ара« ГПУ обвинило в «экономической контрреволюции» (?!) и послало на 3 года в Сибирь и Соловки.

За незначительные «преступления» заключенные попадают в карцер, устроенный в одном из корпусов Кремля. Сидящих в карцере на про­гулки не выпускают, выдают им уменьшенный паек, держат в абсолютной темноте днем и ночью.

«Преступления» более значительные — отказ от работ, попытка к  побегу, невыполнение распоряжений администрации, пререкания с надзирателями и т.д. — влекут за собой Секирку.

Некогда на Секировой горе существовал скит. Монахи выстроили на горе церковь, два дома и хозяйственные службы. Теперь здесь «Штрафной изолятор».

Церковь на Секирке — двухъярусная. В верхнем ее этаже помещается так называемый «строгий изолятор», нижний отведен под «изолятор № 2». Церковь соединена крытой галереей с домом (бывшие кельи), в которых те­перь живут «дежурные надзиратели» (5 человек), комендант «изолятора» и помещается канцелярия.  К северу от церкви и квартир началь­ства Секирки расположен еще один дом, занятый ротой «Соловецкого полка особого назначения», охраняющей Секирку.

Все постройки — дело рук монахов. Советское «строительство» ограни­чено лишь тремя сторожевыми будками вокруг церкви, как будто из наглухо закрытой церкви можно бежать.

Каждый ярус разбит на три отделения: общая камера, ряд камер для одиночных заключенных и особые камеры для привилегированных «секирчан». Дело в том, что даже в «штрафном изоляторе» можно за взятку облегчить свое положение; были даже случаи, когда отправленные из Кремля в «штрафной изолятор» спекулянты устраивались за деньги в комнатах над­зирателей.

Оба яруса совершенно не отапливаются. Все окна забиты специальными щи­тами. В камерах полная темень и ледяной холод. По прибытии заключенного на Секирку у него немедленно отбираются все вещи, табак, хлеб. Осужденных в «строгий изолятор» раздевают и вталкивают в камеру в одном белье.

В камерах обоих ярусов нет ни коек, ни каких бы то ни было постельных принадлежностей (если кто и привез с собой подушку или одеяло, это сейчас же отбирается). Люди спят в одном белье на покрытом инеем каменном полу церкви.

В нижнем ярусе выдается «штрафной паек»: 1/2  фунта хлеба в день и раз в день пшенный навар (пшено из этого «супа» тщательно вылавливается надзирателями). Заключенные в «строгом изоляторе» (наверху) обре­чены на медленную пытку голодом: они получают около полуфунта хлеба в сутки и кружку горячей воды через день. Это и весь паек. Необходимо под­черкнуть, что такой «паек» проводится по кровавым книгам Секирки; прини­мая во внимание поголовное воровство соловецкой администрации, на самом деле он еще меньше. Кроме того, во власти каждого надзирателя «Штрафного изо­лятора» и вовсе не выдавать ничего какому-нибудь «злостному контрреволюционеру».

Kaкие результаты дает «питание», видно хотя бы из того, что никто из администрации Секирки не рискует показаться в камерах «строгого изо­лятора»: умирающие с голоду заключенные уже через неделю превращаются в зверей, набрасываются на стражу, душат вновь прибывающих. Камеры верхнего яруса закрыты висячим замком снаружи. Часты случаи умопомешательства. На дикие вопли, безумный стук в двери никто, конечно, не обращает внимания.

Главный процент заключенных на Секирке — отказавшиеся от работ. А так как таковой отказ всегда вызывается болезненным состоянием, то и верхний и нижний ярус церкви наполнены явно больными людьми.

Результаты не заставляют себя ждать. Ежедневно на Секирке кто-ни­будь из заключенных умирает от голода или просто замерзает в камере. Недаром каждой осенью близ Секирки роется бесчисленное количество могил, заготовленных на зиму, когда смертность в «штрафном изоляторе» особен­но велика (могилы роют заключенные).

Назначенный в нижний ярус за «непослушание законному начальству», я по ошибке попал в «строгий изолятор», в котором, до выяснения дела, пробыл только 2 дня и то за это время успел заболеть острым воспалением легких. Что же может ожидать человек, посланный в «строгий изолятор» на месяц?

Заведуют Секиркой комендант ее Антипов, чекист, бывший чернорабочий. Не побывавшему в «штрафном изоляторе» трудно понять и предста­вить себе всю кровожадность этого палача.

Заведует канцелярией Секирки некий Лебедев. Во время гражданской войны на юге России Лебедов был казачьим офицером и одновременно тайным агентом большевиков. В 1920 году он занимал должность следователя новороссийской Че-Ка и за поразительное даже для чекиста взяточничество по­пал на Соловки. В лагере Лебедев был некоторое время заведующим «Рабсилой» (рабочей силой), затем помощником заведующего кожевенным заводом. В одно прекрасное утро сам Ногтев поймал Лебедева на краже в свою пользу кож, за что талантливый чекист был отправлен на Секирку. Здесь он просидел несколько дней в камере для привилегированных заключенных, обратил на себя внимание Антипова доносами на товарищей по заключению и попал в канцелярию.

За что людей посылают на смерть, читатель может заключить из такого случая:

Один из соловецких «контрреволюционеров», глубокий старик (нерасстрелянный именно из за своей старости), бывший прокурор одного из кавказских окружных судов, долго просил выдать ему, хотя немного сахару из монастырского ларька в счет отобранных у него денег. После долгих препирательств бывшему прокурору выдали полфунта... конфет, очень дорогих, заявив ему, что теперь его счет исчерпан.

Вынужденный соловецкими усилиями дрожать буквально над каждой копейкой, несчастный старик стал добиваться обмена конфет на сахар. Bместо последнего он получил конвоира с сопроводительной на Секирку бумагой такого содержания:

«Посадить в строгий   изолятор на 1 месяц за возбужденное отстаивание своих прав»...

Устраивая скиты, монахи обычно выбивали в скалах и стенах особые ямы для хранения в них продуктов. Ямы эти — или как их называют в Соловках «каменные мешки» — использованы администрацией скитов для жестокого наказания «контрреволюционеров». В узкие, сырые ямы заставляют лезть «провинившихся», загоняя в «каменные мешки» ударами прикладов или «смоленских палок». В такой средневековой клетке заключенный проводит от одного дня до недели, не имея возможности ни сесть, ни лечь, ни вытянуться во весь рост.

Очевидно, смертность от Секирки и «каменных мешков» не удовлетворяет Ногтева и его помощников. Смерть медленная — от голода, холода и побоев — дополняется смертью быстрой — расстрелом.

Число расстрелянных обычно доходит до 10-15 человек в неделю. «Высшая мера наказания» — расстрел — применяется значительно чаще в том случае, если советскую власть постигают внутренние или внешние не­удачи, когда ГПУ удваивает свою месть «контрреволюционерам».

Грузин­ское восстание, ультиматум лорда Керзона, провал коммунистической «рабо­ты» в Германии, Турции, колониях, голодные бунты, подавление эстонского и болгарского восстаний, неудачи советской дипломатии на различного рода конференциях — все это сразу же отзывается на Соловках, сразу же увеличивает число чекистских жертв.

Если расстрел того или иного заключенного почему-либо нежелателен, администрация устраивает «естественную смерть». Так, в конце осени 1925 года в «строгом изоляторе» был буквально заморен голодом епископ Тамбов­ский Петр.

Широко пользуясь доносами, провокацией, привлечением в ряды своих агентов неустойчивых людей из заключенных, чекисты, использовав до конца этих купленных лишним куском хлеба «сексотов» (секретных сотрудников ГПУ) — отправляет их на Конд-остров. В некоторой степени эта мера вызывается и вполне понятным враждебным отношением всего лагеря к таким предателям. Вообще, на Конд-остров попадает тот, кого, по мнению администрации, следует «изолировать».

Комендантом Конд-острова теперь является некий Сажин, бывший начальник управлениями местами заключений в одной из губерний России. Сажин сам прошел карьеру «сексота», сам занимался «стуком». На Конд-острове с небольшим в общем количеством заключенных (человек 150) Сажин — царь и бог.

На большом Заяцком острове некогда существовал благоустроенный скит е церковью и монашескими кельями. Теперь на  нем — «Женский штраф­ной изолятор». Заведует им некий Гусин, видный деятель крымской Че-Ка в период расправы Бэла-Куна над беззащитными «белыми» пленными.

В этот изолятор посылаются «провинившиеся» заключенные-женщины. Главной виной считаются... роды. Таким образом, безнаказанно насилуя «каэрок» и уголовных женщин, заражая их венерическими болезнями и делая их матерями, чекисты свою вину, свое преступление возлагают на подневольных жен и «шмар» (любовниц). Сейчас же после родов ребенка отнимают у матери, отправляя ее в «Женский штрафной изолятор», режим в котором почти ничем не отличается от Секирки.

Глава 5/1

  Пристально вглядываясь в пеструю массу соловецких заключенных, внимательный наблюдатель сразу же заметит три основных подразделения обитателей «соловецкого лагеря особого назначения»:
1.    Бывшие социалисты.
2.    Уголовный элемент.
3.    «Контрреволюционеры».
    Уже из одного того факта, что только бывшие социалисты во всех советских тюрьмах и ссылках считаются политическими преступниками (называясь официально «политическими и партийными»), видно, что только эта категория заключенных поставлена в такие бытовые рамки, когда она имеет право требовать, и требует к себе иного отношения, чем к остальной массе советских арестантов, официально именуемой «бандитами».
    Соловецкие «контрреволюционеры» — категория также, конечно, чисто политическая; в эту группу входят исключительно лица, заподозренные или уличенные в идеологическом или активном противодействии советской власти. Но не имея за своей спиной тех влиятельных защитников, которых мы видим у бывших социалистов, «контрреволюционеры» во всем приравнены к преступникам чисто уголовным со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями.
    До революции 1917 года деятельность всех антимонархических партий в России тесно переплеталась между собой. Вся радуга революционных русских течений — анархисты, левое крыло социал-демократии (большевики), правое ее крыло (меньшевики), социалисты-революционеры, левые и правые — была едина в своей разрушительной работе. Естественно, это привело к тесному знакомству и связям между лидерами и отдельными рядовыми членами различных социалистических групп.
    Вот почему теперь, когда одна из этих групп — большевики — захватила в России власть, а остальные превратились в ее оппозицию, среди видных деятелей советского правительства можно найти немало лиц, который, в силу былых отношений, а зачастую чувства дружбы, всячески стремятся облегчать положение своих заключенных в тюрьмы сотоварищей — «политических и партийных», несмотря на резкое иногда противодействие ГПУ.
    Второй причиной постепенного улучшения режима для «политических и партийных» является то, что после октябрьского переворота огромное количество бывших анархистов, меньшевиков, эсеров и пр. решительно примкнуло к большевикам и, вступив в коммунистическую партию, всемирно, конечно, влияет на правительство в смысле благоприятном для «политических и партийных».
    Так, например, под давлением слившихся с большевиками социалистов советское правительство заставило ГПУ поручить ведение всех дел «политических и партийных» следователю Андреевой, бывшему видному члену партии социалистов-революционеров, теперь коммунистке.
    Третья причина разного рода привилегий, которыми пользуются в тюрьмах и ссылках «политические и партийные», — давление социалистических кругов Европы. Хотя лидеры коммунистической партии  и отрицают этот очевидный факт, хотя западноевропейских социалистов большевицкая пресса и называет «социал-предателями», требования и ходатайства последних заметно улучшают судьбу «политических и партийных».
    Понятно поэтому, почему советская власть видит в «политических и партийных» скорее не врагов, каковыми в действительности являются, например, «контрреволюционеры», а «блудных сынов» от социализма которых, до полного прощения и принятия в коммунистическую партию, следует наказать тюрьмой и ссылками.
    Как живут «политические и партийные» на Соловках?
От расположенной на южном берегу Соловецкого острова монастырской гавани и массивного Кремля ведет ряд дорог, железных и грунтовых Одна из них, грунтовая, проведана левее путей на остров Большая Муксульма Пертзозеро и на Анзерский остров и тянется, мимо «Секирки» с ее «Штрафным изолятором», к Савватиевскому скиту.
Последний находится в юго-западном углу Соловецкого острова, верстах в 12 от кремля.
    Савватиевский, а также, частично, Муксульмский скиты и были с самого начала приспособлены для «политических и партийных».
Савватиевский скит, некогда богатый филиал монастыря, состоит из ряда каменных зданий, небольшой церкви и часовен. Здесь же расположены деревянные службы — сараи, конюшни и пр.
    Церковь и часовни давно уже заколочены; содержимое их расхищено или сожжено. Скит окружен высоким забором. Еще одно проволочное заграждение  окружает двухэтажный каменный дом с большим числом комнат — бывших монашеских келий.
В этом бывшем, монашеском общежитии и проживало до последнего времени большинство «политических и партийных» — человек около 200. Остальные (человек 150) были разбросаны по Мускульмским скитам и пустынькам.
    Режим, установленный на Соловках для бывших социалистов, и сравнивать нельзя с режимом для других категорий заключенных.
    Прежде всего надо отметить, что «политические и партийные» никогда, не работали. Лесорубки, торф, сплав бревен со всеми их ужасами никогда не были знакомы этой привилегированной группе заключенных. Еще в 1922 году ГПУ отдало распоряжение по всем тюрьмам, лагерям и ссылкам о том, что «политические и партийные» должны освобождаться от всех принудительных работ.
    До 1924 года продукты, выдаваемые на Соловках бывшим социалистам, были такого же качества, как и выдаваемые остальными заключенным, лишь в большем количестве. В 1924 году «политические и партийные» объявили забастовку, требуя выдачи им улучшенного питания. Отличаясь своей сплоченностью, вся их группа не остановилась и перед голодовкой, в знак протеста.
    Устрой это «контрреволюционеры», голодовку, соловецкая администрация назвала бы это бунтом, и не один десяток «каэров» пал бы под чекистскими пулями. Но не даром «политических и партийных» считают «соловецкой аристократией», недаром их интересы энергично защищают и правые коммунисты, и социалисты Запада. Требование было удовлетворено. С той поры этой категории заключенных стали выдавать в обильном количестве белый хлеб, мясо, яйца, сахар, табак, жиры, фрукты.
Несколько лет тому назад в Москве образовался так называемый «Политический Красный Крест» под руководством госпожи Пешковой (жены известного писателя Максима Горького). Эта организация, имея филиалы во всем мире, собирает для политических заключенных в советских тюрьмах одежду, продукты и деньги. А так как «контрреволюционеры» коммунистами не считаются политическими арестантами и приравнены к «уголовным бандитам» — вся помощь Политического Красного Креста шла только бывшим социалистам.
    Эта вопиющая несправедливость все остальные категории заключенных на Соловках доводит до слез. Попытки исправить это жестокое игнорирование нужды и голода «каэров», сравняв их с «политическими и партийными» — увы! — ни к чему не привели. Мольбы о помощи со стороны «каэров» Политический Красный Крест оставляет без последствий.
    Приведу вопиющий случай: в прошлом году очередная партия платья и продуктов от Красного Креста была по ошибке — в первый раз за все существование лагеря! — распределена между всеми заключенными. Об этом стало известно Москве, и Политический Красный Крест распорядился отнять у «каэров» полученную ими одежду и съестные припасы! Все вырванное из голодных ртов и снятое с голых людей было отправлено в Савватиевский скит — «политическим и партийным».
    В некоторых странах Европы и Америки в свою очередь образованы особые общества помощи политическим заключенным в советской России. Частью этих обществ руководят иностранные социалисты, частью — левые круги русской эмиграции (в Париже, Берлине, Праге и т.д.). И снова та же картина: вся помощь идет исключительно только так называемым «политическим и партийным», то есть той категории советских арестантов, которая и так уже находится в несравненно лучших условиях, чем остальные заключенные.
    Вечно голодные, избиваемые и убиваемые, раздетые, босые, вгоняемые в могилу непосильным трудом, болезнями и голодом «контрреволюционеры» — 90 проц. заключенных на Соловках и в других тюрьмах — всем миром брошены на произвол судьбы.
Да будет услышан мой слабый голос людьми, не потерявшими совести и чувства жалости к страдающим братьям, да сплотятся они для помощи гибнущим на Соловках представителям многострадальной русской интеллигенции, среди которой есть немало стариков, инвалидов, женщин и детей!    
    Соловецкие чекисты никогда не вмешивались во внутреннюю жизнь «политических и партийных». В их среду никогда не вселялись шпионы ГПУ — так называемые «стукачи» и «сексоты». Охрана Савватиевского скита, всегда ограничивалась внешними патрулями.
    Сам «Начуслон» Ногтев в последнее время не рисковал навещать Савватиевский скит. Сознавая свое привилегированное положение, бывшие социалисты каждый раз встречали его громкими криками:
    — Вон, пошел вон! Зверь, палач!..
    Все сношения с внешним миром «политические и партийные» вели обычно через Эйхманса, всегда внимательно выслушивавшего их просьбы и требования.
    В Савватиевском скиту с самого начала была устроена довольно большая библиотека, которая — с разрешения соловецкой администрации — получала русские и иностранные журналы, газеты и книги. В скиту существовал даже своего рода университет с регулярными занятиями и штатом преподавателей из среды его обитателей, Пользовавшиеся большой популярностью среди «политических и партийных» старосты скита Богданов (видный социал-демократ, весной 1925 года уехавший из Соловков), Самохвалов (член центрального комитета партии социалистов-революционеров), эсер Крюков, меньшевик Мимулов, анархисты Школьников и Чарин часто читали лекции по общественным, научным и политическим вопросам.
    Читателю предоставляется судить, что сделал бы Ногтев с «каэрами», если бы последним вздумалось проповедывать в лагере свои идеи!
    К услугам «политических и партийных» всегда были свои доктора, им разрешалось выписывать из центра лекарства и инструменты.
В Савватиевском скиту довольно часто заключались между его обитателями браки, строго запрещенные в остальном лагере. Бывшие социалисты имели право жить на Соловках с женами и детьми.
    Им разрешалось писать и получать неограниченное число писем, посылки на их имя никогда не задерживались. У «политических и партийных» никогда не отбирали денег и вещей, в том числе и кожаных, на которые в лагере почему-то устраиваются целые облавы. Скиты, ими занятые снабжаются в достаточном количестве дровами и керосином для освещения.
    Справедливость требует сказать, что, добиваясь своего исключительного положения на Соловках, «политические и партийные» отстаивали свои требования с решительностью, доходившей до самопожертвования.
    Так, когда зимой 1923 года группа бывших социалистов каталась на лыжах и коньках близ Савватиевского скита и пела антисоветские песни, которые не умолкли, несмотря на категорический приказ стражи, взвод чекистов открыл по группу стрельбу.  Было убито восемь человек, в том числе 3 женщины.
    Некоторое время  спустя за упорное отстаивание своих прав снова было расстреляно несколько человек «политических и партийных» и в том числе опять женщины (кажется, члены социал-революционной партии Котовская и Бауэр, как мне рассказывали в лагере).
    Преклоняясь перед этими невинными жертвами чекистского произвола, я все же не могу не сказать, что они — капля в море по сравнению с тысячами расстрелянных, задушенных и уморенных голодом «контрреволюционеров». О случаях единичных расстрелов «политических и партийных» все же доходят слухи заграницу через тот же Красный Крест. Тысячи же могил других соловецких мучеников остаются никому неизвестными.
Привилегированное положение «политических и партийных» послужило поводом к тому, что многие вновь прибывающие на Соловки партии заключенных добиваются признавания за ними принадлежности к «политическим и партийным», хотя бы они к социализму не имели никакого отношения.
    С начала 1924 года ГПУ принялось энергично «разгружать ВУЗы» (высшие учебные заведения) от «некоммунистического элемента». Вычищенные студенты, попадая на Соловки, стали требовать расселения по скитам, освобождения от работ и улучшенного питания, назвав себя «политическими и партийными».
    В результате долгих споров, голодовок и двух случаев самоубийств студентов часть из них послали в Савватиевский скит, часть отправили обратно в нейтральную Россию для размещения по тюрьмам. Между прочим, одна из таких категорий студентов, из Московского университета, по дороге в Соловки неоднократно вступала в бой с железнодорожными отрядами ГПУ (так называемая «ОТЧК»), громила вокзалы, разбивала свои арестантские вагоны, требуя своего освобождения.
    Постепенное улучшение положения «политических и партийных» должно было завершиться увозом этой группы заключенных с Соловецких островов, о чем продолжительное время, как мне хорошо известно, хлопотал и Политический Красный Крест и заграничные социалистические организации.
Хлопоты эти, поддержанные некоторыми видными коммунистами (называли, между прочим, Троцкого и Красина), в конце концов, увенчались успехом.
    В конце июля 1925 года по лагерю разнеслась весть о том, что «политических и партийных» куда-то увозят. Никто не знал — куда. Помню, многие были убеждены, что часть из них на материке расстреляют.
    Накануне в Соловки прибыла из Москвы особая комиссия в составе: коменданта центрального ГПУ Дукиса, следователя того же ГПУ Андреевой, представителей прокурора верховного суда Смирнова, помощника прокурора по делам ГПУ небезызвестного Катаньяна и ряда чинов из числа высшего военного начальства. Комиссию сопровождал специальный отряд войск ЧОНа (частей особого назначения).
    Как потом оказалось, комиссия эта явилась в лагерь для наблюдения за перевозкой «политических и партийных» с Соловецких островов. Комендант ГПУ привез специальное распоряжение по сему поводу, подписанное председателем «Особого совещания при ГПУ» Уншлихтом.
    Хотя увоз «политических и партийных» ГПУ хотело, по-видимому, обставить тайной, лагерь скоро узнал, что «соловецкую аристократию» везут на вольное поселение и в тюрьмы Усть-Сысольска, Нарыма, Перми и Иркутска, откуда легче выйти на свободу и где «политические и партийные» будут пользоваться рядом новых привилегий: свидания с родными, выхода в город на прогулку и т.п.
    С раннего утра потянулись к пристани, мимо здания «Управления северными лагерями особого назначения» длинные вереницы людей с вещами в руках. Конные отряды «Соловецкого полка», во главе с самим Петровым, отгоняли в сторону всех попадавшихся по дороге «каэров» и уголовных. «Политические и партийные» шли к пристани попарно, их окружали патрули «Команды надзора» и «Роты чекистов», с комендантом Соловков Ауке впереди.
    До вечера пристань была усыпана людьми, ожидавшими из Кеми парохода («Глеб Бокий»). Сперва была отправлена Савватиевская группа (2-ое отлеление концлагеря), затем и Муксульмская (3-ье отделение). В Коми «политических и партийных» ожидал специальный состав арестантских вагонов, который и увез их в ссылку и в тюрьмы.
    Все соловецкие чекисты скрывают свое достаточное темное прошлое. Но по примеру тех, прошлая жизнь коих стала известной заключенным, можно безошибочно утверждать, что почти вся соловецкая администрация укомплектована бывшими уголовными преступниками, по легкомыслию выпущенными из тюрем, наряду с политическими, весной 1917 года.
    Установив этот факт, не трудно понять, почему положение заключенной на Соловках «шпаны» несравненно легче положения «контрреволюционеров». Общность происхождения, воспитания, многолетнее пребывание в тюрьмах и на каторге, постепенно сближают две группы соловецких уголовных: стоящую у власти и прибывающую в Соловки в качестве заключенных.
    Не трудно понять и то, что «шпана» не только ничего не имеет против насилий над «контрреволюционерами» со стороны администрации, но и поддерживает мероприятия этой последней в данном направлении. В особенности бросается это обстоятельство в глаза в крупнейшем отделении Соловков — концентрационном лагере на Поповом острове (близ города Кемь). Описанию Кемского лагеря посвящена следующая глава.
    Я уже говорил о тех условиях быта, режима, работ, питания и пр., в которых вынуждены жить «контрреволюционеры». За что же попала в соловецкую каторгу эта многотысячная толпа, воистину не знающая деления на национальности, религию, пол и возраст?
    Мне приходилось одно время близко знакомиться с делами соловецких «контрреволюционеров», в перерывах между лесорубками и «штрафными изоляторами». Первое, на что обращает внимание всякий соприкасающийся с соловецкой канцелярией, это — резкое несоответствие между «преступлением» того или иного заключенного и карой за него.
    «Главный руководитель контрреволюционного заговора». Или: «Уличен в многолетнем шпионаже в пользу иностранной буржуазии».
    По кодексу наказаний ГПУ за такие преступления полагается: в первом случай расстрел, во втором — расстрел или 10 лет «концлагеря». Между тем «преступники» приговариваются к 2-3 годам Соловков.
    Чем же вызывается такая «гуманность»? Ответ на этот вопрос может быть только один: не хватает материала для полного обвинения и наказания в полной мере.
    Лица, которым предъявлены такие громкие обвинения, никогда и близко не стояли к «организации контрреволюционного заговора» или к «шпионажу в пользу иностранной буржуазии». Но их по каким либо причинам надо бросить в тюрьму и ГПУ предъявляет им соответствующие статьи уголовного кодекса (в данном примере 64 и 66), не имея на то никаких оснований.
    Применение такого «упрощенного судопроизводства» не отрицает и само ГПУ. Когда в 1924 году в Соловки прибыл начальник юридического отдела ГПУ Фельдман и один из заключенных заявил ему жалобу по поводу того, что он попал в Соловки по 64 статье (шпионаж) не будучи никогда шпионом, Фельдман ответил в присутствии всего лагеря:      
    «Вы недовольны своей статьей? Мы можем применить к вам другую статью. Понятно, у вас шпионажа не было. Но не все ли вам равно? Вас надо было изолировать. А по какой статье — это безразлично...»
    Фактическое наличие преступления и юридическая обоснованность приговора  считаются на Соловках просто буржуазными предрассудками. Это хорошо известно всем и в самом лагере, и во всей России. Недаром так распространена поговорка: «Был бы контрреволюционер а статья найдется».
    Навстречу произвольному толкованию любой статьи уголовного кодекса, вынесению любого приговора идет и сам «устав» о Соловках.     Первый параграф этого выработанного ГПУ и утвержденного ВЦИКом «Секретного положения о соловецких лагерях особого назначения» гласит  буквально следующее: «Соловецкие лагеря организованы для особо вредных государственных преступников, а также лиц когда либо могущих быть государственными преступниками».
    Таким образом, каждому чекисту предоставляется право в душе любого советского гражданина прочесть тайное желание быть в будущем государственным преступником и, на основании этого «неопровержимого доказательства», послать его в Соловки. Дальше идти некуда.
    Присылкой на Соловки «контрреволюционеров» раньше заведывал особый «Отдел высылок» при «Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и преступлением по должности» (Че-Ка). Когда последняя была переименована в ГПУ, «Отдел высылок» заменила «Комиссия по административным высылкам при ГПУ» (существовали кроме того такие же комиссии при ВЦИКе и Комиссариате внутренних дел). Недавно произошло новое переименование: «Комиссия по административным высылкам» стала называться «Особым совещанием при ГПУ».
    Характер деятельности этих учреждений, конечно, все время оставался одним и тем же: «изолированием» так называемого «опасного элемента» без каких бы то ни было намеков на суд и законность. Даже приговоры и постановления о высылке на Соловки и теперь подписываются все теми же старыми знакомцами, гордостью ГПУ: обычно Езерской, реже Ягодой, Уншлихтом, Менжинским.
    Дабы читатель мог судить, за какие преступления «контрреволюционеры» гибнут на Соловках, привожу ряд лично мне хорошо известных фактических примеров.
    К одной жившей в Петербурге даме явился неизвестный ей человек от ее родных, живших заграницей, с предложением перейти нелегально границу. Дама ответила, что она, во избежание могущих быть неприятностей, не хочет без законного разрешения советских властей уезжать из России. Получив от своей семьи письмо с той же просьбой прибыть заграницу, дама снова ответила отказом по той же причине. Когда же она была арестована ГПУ (в своей петербургской квартире), ей было предъявлено обвинение в «желании перейти нелегально границу», за что она и попала в Соловки на 5 лет.
    В Москве пользовался заслуженной известностью инженер Курчинский, очень талантливый человек, автор многих изобретений. В последние годы он усиленно работал над новой конструкцией аэросаней. Когда первая модель аэросаней была готова, Курчинский в присутствии высших представителей советской власти и приглашенного последними дипломатического корпуса демонстрировал свои сани. Опыт дал блистательные результаты.
    Через некоторое время он снова демонстрировал перед советским правительством и иностранцами свои аэросани нового типа. На этот раз опыт не удался, аэросани измененной конструкции не оправдали надежд, возложенных на них инженером. Результатом этого было то, что может случиться только в советском бедламе: за конфуз перед иностранцами ГПУ обвинило Курчинского в «злостном срыве творческой работы СССР» и прислало его на Соловки на 10 лет. Несчастный изобретатель до сих пор сидит в лагере.
    Если в приговорах, вынесенных соловецким заключенным, встречаются «политические мотивы», как например; «женат на княгине» «во время империалистической войны агитировал за покупку билетов военного займа», «собирал подписи для адреса Николаю Кровавому», то попадаются в них и указания на «преступления» торгово-промышленные. Так, в ряде дел я видел такое «мотивированное обвинение»: «Торговец, фабрикант».
    Таким образом, советское правительство, изыскивая новые доходы для коммунистической пропаганды, с одной стороны якобы приветствует развитие частной торговли и промышленности, а о другой стороны считает советских купцов и фабрикантов классом, как нельзя больше подходящим для заселения Соловков.
    Весной 1925 года в Петербурге возникло громкое дело бывших воспитанников Александровского Лицея, некогда привилегированного учебного заведения, давшего стране ряд блестящих представителей науки, искусства и литературы. Незадолго до того ГПУ было осведомлено о существовании в красной армии обширного антисоветского заговора. Несмотря на тщательные поиски, раскрыть заговор, не удалось (пострадал лишь командующий петербургским военным округом Гитис, смещенный со своего поста).
    Предупреждая возможное со стороны центрального ГПУ неудовольствие, петербургское Госполитуправление создало «дело лицеистов» в доказательство того, что петербургские чекисты не даром получают деньги. Лицеистам было предъявлено явно дутое обвинение в «сношениях с белогвардейской эмиграцией» и служении панихид по императору Николаю II. Необходимо подчеркнуть, что «Общество бывших лицеистов» существовало в Петербурге вполне легально, как преследующее исключительно цели материальной поддержки своих членов; устав общества был утвержден советской властью.
    По делу лицеистов 64 человека было расстреляно, около 50 отправлено на Соловки, сроком от 2 до 10 лет, в их числе: братья Шильдер (сыновья директора Лицея, известного историка Шильдера), Голицын, Михневич, Остен-Сакен, Арнольди и др. Всех их я видел в лагере.
    Что из себя представляло дело лицеистов, видно из следующего. В числе других на Соловки прибыль бывший лицеист Дягтирев, сын небезызвестного музыканта, осужденный на 10 лет. По специальности он агроном. До революции Дягтирев долго жил в Америке, затем прибыл в советскую Poccию и, сняв под Петербургом участок земли, пытался развести огороды в большом масштабе.
    Дело не клеилось, из-за того же самодурства советских властей, которое глушит всякое живое дело. Дягтирев решил уехать обратно в Америку и запросил своего друга, сколько стоит билет на пароход до города Вера-Круц, в котором жил его друг, причем город для краткости был обозначен лишь двумя буквами — ВК.
    Это было в момент возникновения «процесса лицеистов».
Письмо Дягтирева как-то попало, вместо Америки, в ГПУ. И вот на допросе арестованного Дягтирева следователь заявил ему, что Дягтирев «несомненно хотел бежать заграницу к белогвардейцам, в буквы ВК означают — великий князь».
    Этот трагический фарс закончился ссылкой Дягтирева в Соловки только на 10 лет. Говорю «только», ибо сам агроном ожидал, судя по царившему на процессе лицеистов настроению, что его расстреляют за Вера-Круц, показавшийся чекистам «великим князем».
    Во всем мире ответственность за те или иные поступки несет тот, кто эти поступки совершал. Для Соловков это тоже «буржуазный предрассудок». В лагере общее внимание обращает на себя графиня Фредерикс, глубокая уже старуха. За что же она попала в соловецкую каторгу? Единственно справедливым и отвечающим действительности «обвинением» является следующее место в ее «деле»: «Родная сестра кровожадного бюрократа графа Фредерикса, бывшего министра двора Николая II.
    Но помимо самого факта преследования сестры за прошлое брата, характерно и знаменательно то, что самого «кровожадного бюрократа» (кстати мягкого человека, никогда не имевшего какого бы то ни было отношения к царской политике) ГПУ оставило спокойно умирать в его квартире.
    В Соловках можно встретить целый ряд отцов, матерей, жен, дочерей и сестер, попавших в «концлагерь» за деяния своих сыновей, мужей и братьев. В среде этих совершенно невинных людей большая часть —так называемые «заложники», жизнь которых ГПУ берет в обеспечение лояльного отношения к советской власти их родственников.
    Особенно часты случаи ссылки на Соловки по 66-ой статье (шпионаж). Сюда часто относятся лица, верой и правдой служившие делу укрепления советской армии и флота и брошенные в тюрьму только потому, что их подчиненным — коммунистам хотелось выслужиться перед ГПУ или самим запять их посты. По такой причине попал в лагерь, например, бывший командир советского дредноута «Марат» Воплярлярский (на 3 года), советский военный специалист, бывший генерал генерального штаба Якимович и др.

Приобрести книгу можно в магазине "Слобода "Голос Эпохи""
http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15099/


Возврат к списку


    
Система электронных платежей