Андрей Можаев. Путь в Дивеево. Глава 3.

14.09.2011

Андрей Можаев. Путь в Дивеево. Глава 3.

глаголы2.jpgАндрей Можаев. Путь в Дивеево. Глава 2.

В Москву мы вернулись, будто сошли с сияющей вершины в тесную долину. А через два дня мой Георгий запил. Это и было той его болезненной слабостью, с которой он воевал уже много лет. Мы надеялись - молитвы в Дивееве укрепят его, но он вновь сорвался. И особенно обидно было оттого, что произошло это так быстро.

Я познакомился с Георгием семь лет тому назад. Он работал звукооператором на студии, и его поставили к нам на картину. Первый съёмочный день совпал с осенней датой памяти иконы Божией Матери Иверской. Нужно было ехать на натуру - часа полтора в дороге до объекта, чтобы отснять проходы героя вдоль опушки, по лесной тропе, подход к дому и ещё что-то подобное. И всё это – с живыми шумами леса, ветра, шорохом сухих листьев под ногами, дальними звуками деревни.

Звукооператор явился на смену с похмелья. Видно было, как тяжко ему высиживать в салоне микроавтобуса. Я пробовал отвлечь его от обычной в таком состоянии мрачности, упомянул про сегодняшний праздник иконы.
Георгий чуть оживился, стал расспрашивать. И я рассказал историю чудесного образа. Особо отметил, что в Москве исстари Иверская чтится особо. И о том, что та старинная икона из снесённой у Красной площади часовни теперь находится в Воскресенском храме в Сокольниках. К ней можно в любое время прийти.

С этого разговора завязалась наша дружба. А с той работы над картиной Георгий как-то вдруг обратился к Православию. Впервые в его жизни мы сходили на службу тоже во время съёмок картины - в маленький храм Суздаля, единственный тогда действующий там. Ну, а дальше, в Москве, я отвёл его к своему первому батюшке отцу Сергию, настоятелю Знаменской церкви у Крестовской заставы.

Георгий воцерковился на удивление быстро, стал вырастать как тот сказочный царевич в бочке – «не по дням, а по часам»! И вскоре уволился со студии, где буквально спивался. Мой друг уже рвался душой к чистоте веры, к духовной красоте служб. Но и нависавшее на нём прошлое тянуло к себе сильно. Тогда он и устроился на просфорню, где работал уже третий год и подолгу не пил вообще. Но время от времени случался то какой-нибудь юбилей, то особое кавказское семейное торжество. А не то – и привязавшиеся вдруг пресловутые почечные приступы. С этими приступами врачи насоветовали ему выпивать стакан сухого красного вина или сто грамм коньяку. Георгий, после долгих перерывов почти уже не боялся малого количества спирного. Тем более, что почки действительно после этого успокаивались. Но следом начиналось главное. Часа через два после выпитого он делался беспокойным. Его тянуло на сентиментальность и казалось, что выпей сейчас бутылку сухого, и она как раз подарит лёгкое чувствительное настроение без опьянения. А дальше за одной бутылкой следовала другая, а там – третья, и так далее... В итоге, дней на пять человек выпадал из сознания вообще.

Иеромонах с просфорни молился о нём, присылал служебную просфору с вынутой за него частицей, затем кормил какими-то лекарствами и прикрывал от огласки по начальству. А парни временно подменяли его в работе. Когда же Георгий появлялся, то каялся глубоко, искренне, просил у каждого извинения. Попрёков не было – слишком эта болезнь всем известна и распространённа. Но грусть о человеке, сожаление и строгие беседы с ним были. И Георгий старался обуздывать себя изо всех сил. Ему было совестно, что снова обидел друзей своей слабостью.

Но главные его страдания разворачивались дома. Мать плакала от безысходности – они жили в тесной однокомнатной квартире гостиничного типа, которую оставил им бросивший их лет десять тому назад отец.
Приезжала вразумлять брата жившая у мужа умница-сестра. А после, когда в Тбилиси Шеварднадзе устроил переворот, разбил танками центральные улицы, и бросил народ уже в полную нищету, Георгий вывез из Грузии в их московскую тесноту свою бабушку. Старики тогда стремительно вымирали там от безденежья, голода и холода.

Перед бабушкой своей Георгий совершенно благоговел. Она же при запоях ругала его с утра до ночи без остановки последними словами и порой охаживала скалкой. На что Георгий целовал её щёки в глубоких морщинах, целовал изработанные руки с распухшими в суставах пальцами и каялся. Но, тем не менее, эта горькая беда его до конца не отпускала, хотя приступы становились реже.

Тот запой по возвращении из Дивеева выдался по-особому лютым. В самый его разгар я пришёл к другу домой, сел у кровати и мы долго молчали. Георгий распух, кожа позеленела, в покрасневших глазах не проглядывало никакой мысли. А под его кроватью стоял ящик с бутылками сухого вина. Георгий пил, даже не вставая.

Как же больно было смотреть на него! Как хотелось сделать всё, что в моих силах, чтобы не повторялось таких мучений семьи и человека, с которым свела меня своим Иверским образом Сама Пресвятая Богородица, с кем сроднили общие молитвы, труды на просфорне, долгие беседы о вере и жизни. И, наконец - само Дивеево!

И тогда я взял с него слово пойти нам вместе в Знаменский храм, где были две чудесные иконы Иверские, и помолиться вместе о победе над этим недугом. Тем более, мне знакома была по той, ещё доцерковной, жизни вся мера мучений от этих пьянок. Когда-то после армии сам загуливал с дружками по молодости и глупости.

Спустя три дня Георгий уже мог более-менее сносно передвигаться по квартире. И я, не откладывая дела, пока покаянный настрой особо силён, повёл его в церковь. Повёл специально пешком, чтобы друг надышался бодрым осенним воздухом, восстановил координацию, собрался с мыслями о собственном будущем. Георгий был послушен как ребёнок…

В сенях Знаменской церкви, справа от входа, мы опустились на колени перед первой иконой Пресвятой Богородицы Иверской. Молились каждый про себя. Я просил дать мне силу молитвы о Георгии, чтоб она могла быть донесена до Господа. Просил дать другу той любви, что умеет побеждать страсти.

Затем мы вошли в саму церковь и встали перед образом-мощевиком святого мученика Трифона. И вновь тайно и горячо просили помощи.
И вот, наконец, опустились перед тем чудотворным образом Иверской, что украшен был резной сенью и поднесёнными в благодарность за помощь и вывешенными под стеклом золотыми крестиками, цепочками, нитями жемчугов.

Сердце моё уже разгорелось, кровь нахлынула, и я дерзко попросил в молитве переложить на меня часть того греховного груза, если друг мой не в силах вынести его сам… Господи! - я не понимал тогда, о чём прошу, и чем подобное может закончиться для меня! Я на время просто утратил трезвость ума и души. Мне представлялся такой поступок свидетельством любви. А на самом деле это было неверием в силу молитвы и милосердие Божие.

Да, Георгию ещё не хватало в то время той полноты любви, того стремления к Царству Небесному, что одно только способно унимать страсти мирских удовольствий, перекрывать их тонкой и ровной радостью постоянного соединения с началом идеальным, когда земное во всех формах и ощущениях теряет силу своих иллюзий, с чем бы они ни были связаны. Впрочем, этого не хватает и всем, кто удовлетворён одной своей правильностью, верой, милосердными поступками. Это сознание правильности - тоже иллюзия, но более опасная, чем явный грех. Она исходит из преувеличенной значимости добра человеческого вообще, а своего личного - в первую очередь. Но добро это на земле, в этой жизни до будущего очищения и восстановления на Страшном Суде Христовом смешано с соблазном самомнения, вырастающего в гордыню. Вот отчего Господь в Евангелии учит подавать милость так, чтобы правая рука при этом не знала, что делает левая. И вот отчего так не стойки мы в своём добре и вечно спотыкаемся, падаем. И нужен Господь, отпускающий нам в покаянии грехи наши, чтобы мы смогли подниматься снова, делать выводы и двигаться дальше вопреки всему. Такими падениями Он остерегает нас от самого страшного гибельного состояния – гордыни с его немилосердием, жестокостью к оступившемуся брату, окаменением сердца в неспособности до конца простить и окостенением ума в своём превосходстве над другими.

 

Вот и я в тот момент молитвы-просьбы впустил в себя самомнение: недооценил друга и переоценил свои силы. Что, мол, может мне грозить? Я восемь лет уже капли в рот не беру спиртного, да и не тянет. И даже вернись ко мне желание выпить, и с таким искушением справлюсь: буду молиться, а Господь за мой подвиг ради ближнего даст силы для победы. Так размышлял я совершенно искренне, не задумываясь, что гораздо трудней день за днём просто молиться от души о человеке, пытаться его вымаливать тайно, не брать на себя чужие грехи, а бороться со своими собственными.

О той моей просьбе перед иконой никто тогда не узнал. Только потом, когда начал я пожинать от своей гордости возвращением страсти к алкоголю, духовник епархии на исповеди, выслушав меня, вздохнул о том, прошлом: «Дурачки вы… Сами не знаете, чего просите, чего хотите. Что ж в нас столько этого мирского? Терпи теперь до конца. Претерпевший до конца, тот спасется. А чтобы на будущее знал и вдохновлялся в борьбе, не унывал, помни – победивший страсть пьянства получает венец равномученический. Так святой епископ Нифонт Кипрский, сам когда-то опытом всё это прошедший, нас учит. А ты, видишь, друга хотел награды лишить? Дурачки вы».

Но всё это будет уже после. А тут надо прибавить, что через несколько лет Георгий, в конце концов, победит окончательно свою страсть. Никакой моей заслуги в этом не будет. Просто, все мы, друзья и родные, поддерживали человека, чем могли. И никогда он не чувствовал себя среди нас негодным, никчёмным. Это терпение и сочувствие окружающих, без всякого притом лицеприятия или умаления смысла греха, побуждало его упорней бороться со слабостью и не давало совести замолчать.

Ну, а я потом, как уже упоминал, сполна отплачу за свой «благой порыв». Это будет мне и наказанием, и наукой. Навсегда запомнилась от тех лет одна беседа моего духовного отца Сергия во времена его настоятельства именно в Знаменском храме. Он говорил, что инославные, сектанты постоянно указывают на широкое развитие среди православных вот таких явных грехов, как пьянство. И в пример добродетели приводят благопристойные нравы свои. Конечно, говорил отец Сергий, нельзя замазывать наши грехи. Но и выносить приговор грешникам, обобщать до принципов, что лучше всех тот, кто благопристойней выглядит и обеспеченней устроен в жизни, как это любят делать окостеневшие в сознании личной праведности и успеха люди, мы тоже не смеем. Идущему к Истине падший ангел чинит множество препятствий, но Господь даёт силы преодолевать их. Поэтому православные люди называют свои беды «посещениями Божьими» и благодарят Господа за то, что не оставляет, а напоминает о необходимости что-то изменить в себе и осмотреться по сторонам, что делаешь ты не так? Ну, а в благополучном житейском «тихом омуте» известно, кто водится. Поэтому, не надо отчаиваться, в какой бы грех, в какую бы страсть не впадал. Нужно верить всепобеждающему милосердию Божию, и даже в самом отчаянии упорно двигаться к Господу, хоть ползком!

Если же мы надеемся найти справедливость и милосердие вне Бога, в одних скоропреходящих земных конструкциях, возведённых в абсолют, в цель и смысл бытия, ну, тогда и ждать от Господа Его благ мы не имеем никакого права, так как сами отвернулись от Него и одними своими силами в очередной раз решаем достичь совершенства. Но каждый раз такие, даже самые благие по замыслу, конструкции разрушает накопившаяся жестокость, в которую неизбежно перерождается несовершенное, смешанное со злом, человеческое добро. Именно оно, поврежденное первородным грехом, требует полного очищения Страшным Судом Христовым, и никак иначе для инобытия восстановлено, обновлено быть не может. Именно для этого и приходил на землю Господь Иисус Христос, чтобы взять на Себя, искупить эту тяжесть, открыть Своим Учением жизнь как путь приготовления к этому восстановлению ради совершенной радости уже иного по всем формам бытия с Богом и утвердить Своим Воскресением неизбежность этой Истины.

Полностью опубликовано в Журнале "Голос Эпохи", Выпуск 2, октябрь 2010 г.

Готовится к изданию новая книга Андрея Можаева Глаголы прошедшего времени

 


Возврат к списку


    
Система электронных платежей