Голоса АрхипеЛАГа. «…из дому замели все под метелку…»

11.11.2011

Голоса АрхипеЛАГа. «…из дому замели все под метелку…»

Письмо №4.

«…из дому замели все под метелку…»

 

СЫНКОВ И. А. — ПЕШКОВОЙ Е. П.

 

Сынков Иван Алексеевич. В 1931 — отправлен на лесозаготовки, в 1932 — по суду отправлен на 1 год принудительных работ в трест "Северолес".

В июне 1934 — обратился за помощью к Е. П. Пешковой[1].

  

<26 июня 1934>

 

«Е. П. Пешковой. Комитет помощи

политическим заключенным

 

 от гражданина Сев<ерного> края

 г<ород> Архангельск Приморский

 р<ай>он, Лайский сельсовет,

 д<еревня> Лая Сынкова Ивана

 Алексеевича

 

Заявление

 

Прошу Коллектив помощи политическим заключенным во славе с тов<арищем> Е. П. Пешковой разобрать мое заявление на основании ниже изложенного.

Я, крестьянин Северного края Приморского района Лайского с<ель>совета, дер<евни> Лая, родился в 1881 году. Мои родители жили бедно. Костяком нашей семьи явилось сельское хозяйство, но, как и все жители нашей деревни, занимались еще  побочным заработком, кустарным промыслом (заготовкой дровен<ных> саней). Семья наша состояла из пяти человек: отец, мать и три брата. И в виду того, что родители жили плохо, с малых лет стали помогать им в хозяйстве. Мне даже нисколько не удалось поучиться грамоте, надо было работать с 11-ти лет, и я уже работал в лесу. Так что наша деревня была кругом окружена лесом, и вторым костяком нашего хозяйства это была работа в лесу по заготовке леса строевого, дров, березника для работы саней, жердей и т<ому> п<одобное>. Вот таким образом я жил у отца до 22-х лет, помогая ему в хозяйстве, в побочной работе, одним словом, что придется. 22-х лет меня взяли на военную службу и на этой службе я служил с 1904 г<ода> в 1-м Финляндском полку стрелковом полку, а в 1905 г<оду> добровольно уехал на Русско-японскую войну, где и прошли у меня 4 года. Я все время был рядовым солдатом. Придя с военной службы жить у родителей было неучего <незачем>, когда, сбросив с себя солдатскую одежду, нечего было даже и переодеть. Мне пришлось тогда же идти на л<есо>завод, где я и проработал 6 месяцев. Вернувшись с лесозавода домой и кое-как взял кредит  денег, купил себе лошадинку и с лошадью стал работать в лесу. Мне было тогда 26 лет, через год я женился и два года жил с женой у родителей. Летом я работал по сел<ьскому> хоз<яйству>, а по зимам на л<есо>заготовках, т<ак> к<ак> от одного с<ельского> хозяйства у нас на Севере существовать невозможно, в частности в нашей дер<евне>. За эти два года я кое-как срубил себе дом, когда начал рубить, лесу было лишь 40 бревен, остальной лес добывал кое-как, который взаймы брал у соседей, который сам рубил. При рубке дома сам с женой работал больше всех: сам и доски на крышу, на полы, на подполки, на потолки и т<ому> п<одобное> пилил, сам лес обрезал на стены, сам набирал полы и потолки, да и все остальное достраивал сам, нанимал лишь в самых необходимых случаях 3-4 челов<ек>, но ведь без этого  хоть какой специал<ист> не обойдется, так что деревья поднять на высоту стройки одному трудно. В 1909 году, когда мне было 29 лет, кое-как попал в свой дом и то лишь в одну кухню. Несмотря на то, что я с женой жил и работал у родителей заодно, но, уходя от них из семьи, мне почти ничего не досталось, корова и то не досталась, взяли лишь одну телушку, которую вырастила моя теща. Так с 1909 г<ода> до 1914 я занимался вышеуказанными работами нашей деревни и потихоньку достраивал свое жилище. В течение этих же 4-х лет я год болел тяжелой болезнью. Ходил на 1½ м<еся>ца на повторение военной службы и в этот же период пала моя последняя лошадь, так что только при помощи моей жены я справлялся с сельским хозяйством. Я не успел справиться, как в 1914 г меня взяли на германскую войну с первого же дня мобилизации. Когда пошел на войну, дома остались: жена, 2-е детей, больной отец, которого разбил паралич, и кое-что по хозяйству. На этой войне я был четыре года. Во время войны меня ранило, и с войны я вернулся по болезни. Работать тяжелой работы я не мог и почти год я работал лишь легкую работу. Когда поправился, взялся за дело, стал растить скотину. Самая большая цифра  моего скота доходила до 10 голов в 1929 г<оду>: 3 коровы, 2 лошади, остальные — телята и овцы. Уход за скотиной был своим семейным трудом. В части кризиса корма скота у меня не хватало, и я достал сенокосную и пахотную расчистку. 700 кв<адратных> саж<ень>, т<о> е<сть> выкорчевывал лес и кустарники на близости от местожительства надельной земли, как пахотной, так и сенокосной было не достаточно, сено прикупал каждый год. Кроме с<ельского> хоз<яйства>, занимался кустарничеством и работал на л<есо>заготовке.

На вырученные средства я не старался заводить какие-нибудь роскоши, а заводил лишь то, что надо было в кр<естьянст>ве. Я всю жизнь жил очень аккуратно, берег каждую копейку, табаку, и того не курил. В настоящее время мне 53 года, а жене 48 лет. Здоровье у обоих потерянное, и <имеем> 4 детей от 5-ти лет и до 16 лет, но, как раньше, так и сейчас приходится работать, не покладая рук, не смотря, что трудоспособности нет. В конце 1928 года я был лишен избирательных прав. Лишен за то, что, работая <в> 1927-28 году на лесозаготовках крестьянского леса, по случаю дальней вывозки бревен из леса на катище, мне пришлось взять временно чужую лошадь и возчика, <чтобы вывезти> уже мною срубленный лес.

При раскулачивании в 1929-30 г<одах> у меня была произведена опись всего имущества, но раскулачен я не был, т<ак> к<ак> в с<ель>совет пришло постановление о приостановлении такого 8/V-30 г<ода>. Архангельский Окружной Исполнительный Комитет восстановил меня в избирательных правах и по соц<иальному> положению зачислил меня середняком. Но, несмотря на это постановление, Лайский с<ель>-совет обложил меня в индивидуальном порядке, мой доход был исчислен неправильно. Считали у меня  две лошади от четырех лет до 16 и три коровы, которые приносят 100% дохода. Но на самом деле лошадь от 4-х лет одна, а вторая у меня жеребец, которому в то время не было и 3-х лет. Коровы мои были одна старая и больная, к дертке не ходила, была по болезни не случена с быком, и было две первотелка, из которых один доил два года одним молоком, а поэтому 100% приносить они не могли.

Обложен первый раз индивидуально я был в сумме 428 р<ублей> и страховых 31 <рубль> 57<копеек>. Итого 459 <рублей> 57 <копеек>. Уплатить этой суммы я, конечно, не мог, и с<ель>советом была произведена опись моего скота, для покрытия с<ельско-> хоз<яйственного> налога взяли у меня жеребенка и 2-х молодых первотелков да соломорезку. Вскоре <после> этого с меня потребовали и самообложение. Самообложен я был 100% с<ель>хозналога. Следовательно, с меня причитывалось получить еще 428 р<ублей>, и для покрытия самообложения у меня произвели вторичную опись  имущества и <описали> последнюю лошадь. Опись сразу же привели в исполнение. Взяли у меня последнюю лошадь и известную часть имущества для покрытия самообложения.

Потом через год, т<о> е<сть> <в> 1930-31 г<одах> на меня опять был наложен сельхозналог и самообложение. В этот раз, как и  всегда, у меня не было денег для покрытия последнего, и у меня, как говорится, из дому замели все под метелку, продавали даже платки, фартуки, платья мое жены, даже то, которое завела она себе девушкой. И за все это мою жену и детей выгнали из своего дома или, вернее сказать, из своей комнаты, так как тогда у нас уже помещалась школа. А меня сельсовет послал на лесозаготовки по твердому заданию. Нормы для выработки были даны большие, как никому из работавших, которые, несмотря на мои старания, я выполнять не мог. Мне за это был суд, который присудил 1 год принуд<ительных> работ. Принуд<ительные> работы я отбыл, уже 2-й год с марта месяца 1934 г<ода>.

В настоящее время я работаю на Бобровской запани Сев<ерного> края, Холмогорского района. И не знаю, на каких, на чьих правах я живу, не имея никаких документов к оправданию. В Приморском РИКе моей жене сказали, что я считаюсь высланным, а на сколько времени, не знают. Мне очень бы хотелось узнать, кто меня выслал? Судом я не высылался. ОГПУ тоже не высылало, а сказали в РИКе, что высылал сельсовет, от которого я тоже ничего не имею. Спросили в с<ель>совет<е>, и тот не знает. Кроме того, в РИКе сказали, что после восстановления Окр<ужного> исполкома, был вновь лишен таковым по ходатайству РИКа 31/XII-30 года.

Сейчас я живу и работаю на положении, мне совсем не известном. Куда идти хлопотать, чего куда писать, как и куда, по своей неграмотности, я не знаю.

А поэтому моя покорнейшая просьба к вам, единая просьба, рассмотреть, расшифровать, разобрать мое заявление, может быть, оно и написано не совсем целесообразно. А о результате сообщить в соответствующие органы или мне с направлением о дальнейшем ходатайстве в получении документов по адресу, где я нахожусь в настоящее время:

Северный край, г<ород> Архангельск. Холмогорский район, Бобровское п<очтовое> отд<еление> Бобровская запань треста "Северолес", Сынкову Ивану Алексеевичу.

К сему подписуюсь: Сынков.

26/VI-34»[2].

 

На письме — вариант ответа, возможно, рукой М. Л. Винавера:

«Оказ<ать> сод<ействие> не можем. По В<ашему> делу В<ам> нужно обрат<иться> непоср<едственно> в Прок<уратуру> по месту В<ашего> прежн<его> жительства».



[1] Письмо написано, вероятно, его старшей дочерью. Расставлены знаки препинания, исправлены некоторые ошибки.


Возврат к списку


    
Система электронных платежей