Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Авторы

20.04.2013

В начале жизни школу помню я...

А.С. Пушкин

 

Мое обучение в Шурминском высшем начальном училище было начато по денежным соображениям. Отправлять меня в Уржум в реальное было, по-видимому, слишком дорого. Но потом дяде удалось выхлопотать разрешение на освобождение от платы за мое обучение, так как я находился на иждивении в семье народных учителей. После этого меня решили отдать в реальное училище. По возрасту я уже не подходил для поступления в первый класс, должен был поступать во второй и держать экзамен по немецкому языку. Зиму перед экзаменом я готовился, изучая язык под руководством жены шурминского проприетера Слесарева.

В мае 1913 года я впервые попал в Уржум. Приехали мы с дядей - в город вечером, вероятно для того, чтобы дать мне возможность отдохнуть перед экзаменом. Утром я проснулся в номере гостиницы Потапова от стука лошадиных копыт по булыжной мостовой (в Шурме мостовых, конечно, не было). В открытое окно слышался звон четырех церквей. Да, это город. На экзамене я провалился. Преподаватель немецкого языка, он же инспектор училища, высокий немец Вильгельм Иоганн Силяндер (Василий Иванович) с длинными прямыми в ниточку усами легко обнаружил у меня слабое знание грамматики и недостаточный запас слов. Кроме того, я страшно испугался экзаменатора - его высокого роста, скрипучего голоса, строгого вида и светлых (у нас в селе говорили - "ясных") пуговиц на форменной тужурке. Я начал путаться, так что забыл и хорошо известные мне немецкие слова, вместо elf сказал einzehn, вместо zwolf - zweizehn. Дяде с трудом удалось упросить, чтобы меня допустили к повторному экзамену осенью. На этот раз подготовка проходила под руководством двоюродного брата Вани. С юношеской жестокостью он внедрял в свою жертву склонения и спряжения. Это было несчастное для меня лето. Однако в результате героических усилий я постиг ихбиндубистэрист и все прочие премудрости, сдал экзамен, был принят во второй класс Уржумского реального училища и стал носить форму. На фуражке и на медной бляхе пояса фигурировали буквы УРУ.

Реальное в свое время мне представлялось дворцом. Побывавши в других средних учебных заведениях, должен сказать, что наше реальное не уступало даже и столичным гимназиям. Здание строилось специально для него, по величине было достаточным, а по планировке очень - удобным. В цокольном этаже располагались разные хозяйственные помещения и небольшой буфетик, где можно было выпить горячего чая с копеечной французской булкой или с другими более вкусными и дорогими яствами. В нижнем этаже обитали старшие классы - пятый и шестой, на втором этаже - младшие классы. Внизу же был гардероб, налево от входа в конце коридора - физический кабинет с аудиторией, построенной полукружными ярусами, направо - кабинет директора, канцелярия училища, врачебный кабинет, и мужская уборная старшеклассников с отдельным туалетом для педагогов. Над буфетом, так сказать, в полуторном этаже находился химический кабинет, тоже с полукружной аудиторией. На втором этаже направо от лестницы шли классные комнаты и в конце коридора рядом с четвертым, самым буйным, классом, помещалась учительская. Почти все левое крыло второго этажа заняла библиотека училища, а в конце коридора была уборная младших классов, а рядом с ней большой рисовальный зал, построенный тоже полукругом с удобными пюпитрами для рисования. На стенах висели гипсовые слепки и особо выдающиеся рисунки реалистов. Весьма горько было прочитать в "Литературной газете" (№67 от 9.06.1966) такое известие: "В бывшем реальном училище ликвидированы великолепно оборудованные рисовальный, физический и химический кабинеты. Наглядные пособия рисовального кабинета - копии античных скульптур, а также ценные приборы разбиты". Наконец, еще выше, над химическим кабинетом располагался большой гимнастический зал со шведской стенкой, конями, прикрепленными к полу, параллельными брусьями; шестами, кольцами и канатами, свисавшими с потолка. На втором этаже был и актовый зал, где к одной из стен примыкала небольшая эстрада, на которой стоял большой портрет Николая II в порфире и со скипетром в руке. Этот портрет в течение длительного времени представлялся мне чудом искусства. Налево от портрета царя в углу под потолком висела не очень уж большая икона.

Жизнь в реальном шла по заведенному порядку. Приходили мы всегда во время, опозданий не допускалось. Инспектор, который так напугал меня, каждое утро стоял на втором этаже и осматривал входящих младшеклассников придирчивым взглядом. Пришедшие в плохо вычищенных штиблетах изгонялись под лестницу, где стояла вакса и лежали сапожные щетки. Нужно было успеть до блеска начистить обувь и не опоздать при этом на молитву. Звенел звонок. Дежурные по классам горланили: на молитву! Они пользовались этим святым моментом, чтобы безнаказанно поорать. Первым в залу приходил первый класс и становился на левом фланге. К первому подходил второй, потом третий и так далее. Таким образом, с возрастом мы сдвигались все правее и правее. Хор строился напротив иконы и запевал: "Царю небесны...", потом молитву перед учением со словами: "...дабы внимая преподаваемому нам учению, возрасли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу". Затем классный надзиратель подавал команду: "Пол-оборота напра-во!", и взоры должны были упираться в царский портрет. Если во время молитвы допускались еще кое-какие движения и шевеления, то во время пения гимна все должны были стоять по стойке "смирно!", руки по швам.

В хоре участвовали дисканты и альты из младших классов, тенора, баритоны и баски - из старших. Регентовал наш учитель чистописания и рисования и любитель всех других изящных искусств Федор Логинович Ларионов. Все остальные учители стояли позади реалистов и приглядывали за ними.

День шел за днем, а год за годом, и мы внимали преподаваемому нам учению. По субботам нас водили в собор ко всенощной, по воскресеньям - к обедне. Говели и причащались реалисты обычно на страстной неделе во время пасхальных каникул, чтобы не тратить на исполнение религиозных обязанностей учебного времени. Справку о принятии святых тайн нужно было брать в своей приходской церкви и представлять нашему законоучителю. Были и еще праздники - царские дни. После обедни - парад местного гарнизона. Парад принимал живший в Уржуме на пенсии генерал Смирнов. Сын его Сережка, хулиган и охальник, учился в одном классе со мной. После царского дня Сережка ходил очень важный, гордясь отцом, особенно его треуголкой и шпагой, которые тот надевал на парад.

Как я теперь могу оценить, наше реальное было для своего времени прекрасным учебным заведением. В училище подобрался хороший коллектив преподавателей, в основном либеральных, знающих и любящих свое дело. Директором был Михаил Федорович Богатырев - крупных размеров старик с головой мыслителя и с гривой полуседых волос. Из математики, которую преподавал, он делал музыку. Мы слушали алгебру в его изложении, как увлекательный рассказ. Когда у Михаила Федоровича развился паралич обеих ног, он все же продолжал работать. Мы носили его в классы из квартиры (которая была рядом с училищем) на специально сделанном кресле с ручками. Нашим любимым учителем был историк Владислав Павлович Спасский. Все мы очень любили, когда после окончания опроса Владислав Павлович вставал на кафедре, закладывая руки за спину, и начинал говорить. Грозные владыки Ассирии и Вавилона, бесчисленные фараоны, тяжелая поступь римских легионов по странам Европы, Африки и Азии; хитрые, прижимистые и жестокие русские удельные князья и русские цари - все это оживало в его рассказах. Его худощавая (теперь я бы сказал - астеническая) фигура дышала энергией. Он первый заложил в наши, еще детские, головы зерно сомнения в правильности существовавшего тогда распорядка жизни. На одном из уроков в третьем классе он задал нам всем вопрос: "Что выше всего в нашем государстве?". Мы единодушно ответили: "Царь". Он хитро прищурился и сказал: "Нет, выше всего - закон". Для меня, например, это было первым уроком, первым откровением нового похода к действительности. К любимым учителям относился и химик Николай Владимирович Праксин. Владислава Павловича мы любили восторженно, а Николая Владимировича - по-родственному и немного подсмеивались над ним. Праксин часто употреблял слово "чрезвычайно", но произносил его по своему, так что выходило в роде "чавычайно". Вот так мы его за глаза и звали. Химический кабинет училища бил в отдельном, специально оборудованном, помещении, где и царил Николай Владимирович. Рассказы его о различных химических веществах и их свойствах мы не так уж любили, но всегда с интересом ожидали опытов, которые представлялись нам просто ловкими фокусами. К сожалению, фокусы не всегда удавались, вероятно из-за плохого качества реактивов. Тогда у Николая Владимировича был убитый вид. Зато как счастлив он бывал, когда все шло по законам химии. Праксин смешивал лиловый и зеленый растворы, а в пробирке или колбе получалась бесцветная жидкость. Мы разевали рты. "Вот,- в восторге кричал Праксин, - можно подумать, что в колбе вода, а здесь черт знает чего не намешано". Николай Владимирович обожал Чехова и в последние дни перед зимними или летними каникулами обязательно читал нам ранние чеховские рассказы. В комических местах Праксин начинал бешено, захлебываясь, смеяться до слез. Весь класс смеялся вместе с ним - и над рассказом и над чтецом.

Географию, зоологию, ботанику преподавал Николай Павлович